Такова процедура. Обыскивать камеру не требовалось, и поэтому никто ее не обыскал. Пока. Да и что тут обыскивать? Невооруженным глазом все видно. Квадратная клетушка, решетка на окне, решетка на двери. Унитаз, голая койка. Симпатичные камешки на подоконнике.
И, само собой, плакат. На тот момент – Линда Ронстадт. Прямо над койкой. На этом месте всегда висел какой-нибудь плакат, вот уже двадцать шесть лет. Когда же его сорвали – а сорвал плакат, между прочим, сам Нортон, и в этом лично я усматриваю перст божий, – все застыли как громом пораженные.
Но это произошло уже вечером, в 18:30, то есть спустя двенадцать часов с момента, когда было доложено, что Энди исчез, а возможно, и все двадцать – с момента его действительного исчезновения.
С Нортоном случилась истерика.
Подробности поведал очевидец Честер, который в тот день вощил полы в административном крыле. На этот раз ему не пришлось приникать ухом к замочной скважине. Нортон устроил Ричу Гоньяру такой разнос, что слышно было в канцелярии.
– Как вы сказали? «Можно не беспокоиться, на территории его нет»? Что это значит? Это значит только то, что вы его не нашли! Так ищите! Из-под земли достаньте! Чтобы он стоял передо мной! Вы меня слышите? Передо мной!
Гоньяр что-то ему ответил.
– Не в вашу смену? – взвился Нортон. – Это
Гоньяр опять что-то сказал, от чего Нортон еще больше взвился:
– Не было? А это что?! Что это, я вас спрашиваю? Вечерняя рапортичка по пятому блоку! Все заключенные были разведены по камерам. Все! Вчера в девять часов вечера Дюфрен был на месте. И где же он сейчас? Испарился? Чтобы в три, повторяю, он стоял здесь!
Но в три Энди не стоял в кабинете начальника тюрьмы. Около шести Нортон самолично ворвался в коридор пятого блока, где мы весь день сидели под замком. Допрашивали ли нас? Издерганные тюремщики, которые затылком чувствовали обжигающее дыхание разъяренного дракона, терзали нас до позднего вечера. Все мы отвечали одно: ничего не видели, ничего не слышали. И, кстати, отвечали правду. За себя могу поручиться. Единственное, что мы могли подтвердить: когда камеры запирались, Энди был на месте, и через час, когда погасили свет, тоже.
Один хохмач высказал предположение, что Энди «утек» через замочную скважину. Оригинальная гипотеза стоила ему четырех суток карцера. В тот вечер с начальством лучше было не шутить.
В общем, Нортон пожаловал к нам в блок – точнее сказать, ворвался – и начал полыхать своими голубыми глазищами, грозя спалить все живое. Он таращился на нас так, словно все мы были в сговоре. Может, он и вправду так думал.
Войдя в злополучную камеру, он обшарил ее взглядом. Здесь все было так, как Энди оставил. Постель разобрана, но простыни не смяты. Камни на подоконнике… правда, не все. Самые любимые он прихватил с собой.
– Камешками забавляемся, – прошипел Нортон и с грохотом смахнул их на пол. Гоньяр, чья смена давно закончилась, поморщился, но смолчал.
Взгляд Нортона упал на плакат. Линда Ронстадт, засунув пальцы в задние карманы светло-коричневых брючек в обтяжку, смотрела на нас через плечо. Густой калифорнийский загар, какая-то удавка на шее. Для баптиста Сэма Нортона, ревнивого блюстителя нравственности, это было уже слишком. Видя, как он на нее пялится, я вспомнил слова Энди, что у него бывает такое чувство, будто он вот сейчас шагнет сквозь этот плакат и окажется лицом к лицу с живой красоткой.
В сущности, именно так он и поступил, в чем Нортону предстояло убедиться буквально через несколько секунд.
– Какая мерзость! – пробормотал он и резким движением сорвал плакат со стены.
За плакатом в бетонной стене зияла дыра.
Лезть в дыру Гоньяр отказался.
Нортон приказал ему… нет, приказал – не то слово. Его визг слышали в отдаленных уголках тюрьмы. И все-таки Гоньяр отказался наотрез.
– Хотите отсюда вылететь? – визжал Нортон, точно истерическая дамочка во время месячных. Совершенно потерял голову. Шея сделалась багровой, на лбу вздулись две жилы. – Так я вам это устрою… французишка! С треском вылетите отсюда! Считайте, что эта система, в пределах Новой Англии, для вас навсегда закрыта!
Не говоря ни слова, Гоньяр протянул ему служебный пистолет рукоятью вперед. Его терпение лопнуло. Пошел уже третий час, как его не отпускали домой. Если представить себе, что в Нортоне до сих пор тихо бурлил котел безумия, то внезапное исчезновение Энди из наших тесных рядов привело к тому, что котел лопнул. Нортоном воистину овладело безумие. По крайней мере, на несколько часов.
