Хибики – довольно пожилой мужчина. Одет он в рубашку с блейзером и слаксы. У него целая копна густых седых волос и аккуратно подстриженная белая бородка. А смех у него низкий, густой и очень заразительный. Его манера держаться сразу же напоминает Сато из книги, и когда я проговариваюсь об этом, Хибики, тихо хохотнув, с улыбкой говорит:
– О-о, так вы это заметили?
Он исключительно вежлив и скромен. Говорит, что даже не ожидал, что его «Всплеск воды» будут читать хотя бы на японском, а уж тем более – в переводе. Еще в начале разговора он небрежно упоминает, что до сих пор не понял, с чего это я вдруг решила переводить его сочинение.
И это больше всего поражает меня в нашей беседе: он вообще не заговаривает ни о своей повести, ни о переводе, который я уже успела сделать. Естественно, я приехала полностью готовой к вопросам и ответам по поводу произведения, и где-то в глубине души не отпускает напряжение: мне необходимо получить от него разрешение на публикацию, и я уверена, что он непременно спросит о каком-то сложном японском слове или предложении, что поставит меня в тупик, покажет мое невежество, мою некомпетентность. Однако у меня складывается впечатление, что он даже не ознакомился с теми фрагментами, что я присылала.
Ему каким-то образом удается перевернуть наше «собеседование» с ног на голову – и вот уже сам Хибики задает вопросы обо мне. У него как будто совершенно искренний интерес к моей жизни. «Что же подвигло вас стать переводчиком? Что заставило взяться за изучение японского языка? И как вам живется в Японии? Что изначально привело вас в нашу страну? И как вам, сложно жить за рубежом? А вы всегда мечтали переводить художественную литературу?» – Он засыпает меня вопросами, одним за другим, все это время поглаживая кота и попивая кофе, глубокомысленно кивая на мои неуверенные ответы. Как ни странно, его пытливое общение действует на меня успокаивающе, и моя взволнованная, с запинками японская речь постепенно делается ровной и текучей.
Мне он рассказывает о том, как покинул Японию.
– Бо2льшую часть своей взрослой жизни я провел за границей. В основном потому, что никогда не чувствовал себя здесь комфортно, на своем месте. Отец мечтал, чтобы я стал врачом, однако меня всегда манило искусство. Особенно графика и дизайн! Я мечтал стать художником манги, но отец никогда бы этого не допустил.
– Так вы рисовали мангу? Как и Кё?
– Я никогда не был настолько талантлив, как он, – усмехается мой собеседник. – Хотя мучился той же проблемой: мне с трудом удавалось закончить начатое. Мать делала все возможное, чтобы поддержать мое стремление к мечте, но это давалось ей непросто. Она яростно спорила с отцом, чтобы он позволил мне поступить в колледж дизайна в Токио. Подозреваю, это и явилось началом моих странствий подальше от Японии и от отца. С матерью я поддерживал переписку, и все же отчасти я чувствую себя безмерно виноватым, что оставил ее тогда.
Сделав большой глоток кофе, Хибики продолжает рассказ:
– Впрочем, я так и не смог отказаться от своего желания сочинять истории. О, как же мне хотелось что-то создать! Что угодно! Но только нечто цельное, полностью завершенное. Однако всякий раз, как я садился работать, меня охватывала жуткая паника из-за того, сколько еще предстоит сделать и что подумают об этом другие люди, и у меня будто отнимались руки. Между тем моя дизайнерская деятельность за границей быстро пошла в гору, и с каждым годом становилось все сложнее заниматься чем-то более личным. А потом заболела мама, и я вернулся в Ономити, чтобы быть возле нее и за ней ухаживать. Я чуть ли не все время проводил в больнице возле ее койки, надеясь и молясь, что она поправится. На тот момент я уже долгое время не занимался мангой, однако теперь начал писать коротенькие эпизоды про Кё и Аяко. И я зачитывал их матери, сидя возле ее постели. Писал я все это главным образом для нее. Она всегда увлеченно читала книги, но к концу жизни маме становилось все труднее концентрировать внимание.
Тут Колтрейн издает неожиданно громкое «мяу», возможно заметив за окном что-то интересное. Хибики успокаивающе почесывает его за ухом.
– Я никогда не планировал публиковать свой опус, но Хенрик буквально заставил меня отправить рукопись моему старому школьному другу, который некогда работал в одном крупном токийском издательстве. На ту пору он уже вышел на пенсию и решил организовать себе маленькую типографию –
Я спрашиваю о процессе написания повести, о том, что он чувствовал, завершив произведение, после того как столько лет мечтал о полностью законченном творении.
– Дело даже не в том, чтобы дойти до конца, а в полной реализации задуманного, – отвечает Хибики. – Вот чему мне требовалось научиться! Речь о самом пути, собственно о процессе. Творческая работа циклична – это все равно что смена времен года, перетекающих одно в другое, круг за кругом, снова и снова.
