Спеша взобраться на гору, она думала о своей жизни: о совершенных ошибках, пережитых радостях и отчаянии. О вершинах и низинах. О горах и ложбинах.
Внизу простирался родной городок, но сейчас она не замечала никого и ничего. Все ее мысли были прикованы к вершине. Она точно знала, где сейчас ее внук. Сидит на скале, на своем любимом месте. На том же самом, где когда-то уединялся ее сын.
Ее сын. Ее прекрасный обаятельный сынишка, которого у Аяко отняла безжалостная жизнь.
Ее муж. Любимый, добрый и великодушный муж, которого отняли у нее стихии природы.
Ее отец. Отец, которого она даже не успела узнать. Отнятый чудовищным атомным взрывом.
В ее жизни были горести, ошибки, тяготы и испытания.
Но теперь Аяко была старой и мудрой. И она знала, что делать.
С новой силой она двинулась дальше. От внутреннего напряжения все начало ныть и гореть. Однако сейчас ничто не могло ее остановить.
Люди каждый день штурмовали горы! Кто-то – огромные, кто-то – низкие. Все так или иначе поднимались. Но были и такие, кто никогда ни перед чем не сдавался. Кого вроде бы ничто не могло сломить.
А потом так случалось, что ломало и их…
Аяко поскорее вытеснила эти мысли из головы и вновь сосредоточилась на мальчишке.
Она точно знала, что скажет, как только его найдет. Она скажет, что очень любит его. Что безмерно гордится им.
И она поведает ему все-все, что он только захочет узнать об отце. О том, как она его любила. О том, как гордилась своим сыном. О том, какой суровой и неумолимой порой бывает жизнь, отнимающая у нас то, что так дорого. Однако в этом нет ничьей вины. Жизнь порой жестока и несправедлива.
Но самое главное, что Аяко хотела донести до своего внука, – это что его жизнь принадлежит лишь ему одному, и он вправе поступать с ней так, как считает нужным. И что, какой бы выбор он ни совершил, она всегда будет поддерживать его, будет любить его и им гордиться.
Она станет его страховочным тросом.
Она поможет в его восхождении к вершине.
Дыхание у нее участилось. Напрягшись сильнее, Аяко прибавила темп, спеша догнать внука. Она чуть ли не бежала по склону, хватая ртом воздух, пытаясь отдышаться.
И наконец увидела Кё, сидящего на макушке огромного камня. Теперь она очень четко различала юношу. Держа в одной руке ручку, он что-то рисовал в своем альбоме.
Другая его рука поглаживала черного кота.
Аяко изготовилась к последнему броску.
Но что это за чувство, которое будто тянет ее назад, мешает подняться к нему ближе? Руки и ноги женщины налились свинцовой тяжестью. Она выдохлась. Все мышцы болели. Аяко хорошо видела внука и горячо любимого Колтрейна, однако тело не позволяло идти быстрее. Она больше не могла нормально шевелить ногами.
Быстрее! Ей так хотелось подняться быстрее!
Она поставила перед собой небольшую цель. Взяла себя в руки.
И в голове неумолчным эхом зазвучали ее твердые, уверенные слова:
«
Впервые я встретилась с Хибики у него дома в Ономити. Там же я – уже лично – познакомилась с его близким другом Хенриком, а также с их верным приятелем – одноглазым черным котом Колтрейном.
– Этот дом достался мне от матери, – объясняет Хибики, провожая меня внутрь, когда я останавливаюсь, чтобы разуться у входа. – Она отписала его мне в завещании.
Бо2льшую часть своей жизни он провел в Скандинавии, однако перебрался в Ономити, когда мать Хибики тяжело заболела. Всерьез взявшись за дело, отремонтировал и частично перестроил старый дом и теперь оказывает местным домовладельцам услуги по реновации их жилищ: сочетая традиционное японское столярное мастерство со скандинавскими строительными методиками, стараясь вдохнуть новую жизнь в стареющие здания городка.
Домик чист и любовно ухожен. На стене гостиной, на сплетающихся между собой в характерной конфигурации полках, хранятся виниловые пластинки, книги, компакт-диски. Хенрик приносит нам кофе во френч-прессе и удаляется в другую комнату. На стареньком проигрывателе крутится пластинка – негромко играет классическая музыка, и я задаю Хибики все накопившиеся у меня вопросы, а он неторопливо, задумчиво поглаживает кота. За окном идет снег, и из гостиной виден прекрасно ухоженный японский сад со старым прудом и неизменным кленом, облетевшие ветви которого сейчас покрыты снегом. Впервые за многие месяцы – а у меня выдался долгий и очень трудный год! – я чувствую, как будто что-то внутри высвобождается, словно наконец расслабляется давно напрягшаяся мышца. Рядом с Хибики я чувствую покой и умиротворение.
