Наконец обе, попрощавшись, повесили трубку, и Аяко оставила телефон на столе. Вечером она время от времени набирала номер Кё, но ее сразу переключало на голосовую почту. И всякий раз, как Аяко слышала записанный для автоответчика голос Кё, ее бросало в дрожь: он был так похож на голос ее сына Кендзи! Словно тот говорил сейчас с ней из могилы.
Сэцуко перезвонила Аяко уже в девять вечера, сказав, что от Кё пока нет вестей. Но попросила Аяко не тревожиться и уверила, что с ним все будет в порядке. Дескать, она в этом не сомневается.
Эту ночь Аяко вновь спала беспокойно, урывками. Не в силах уснуть, она то и дело садилась на футоне и пристально глядела на телефон, стоящий на столе. Когда же на нее накатывал наконец сон, ей виделись тревожные кошмары: будто одноглазый кот Колтрейн мяукает, воет и скребется к ней в дверь, потому что накануне она пренебрегла им и не пришла покормить.
Аяко едва дождалась, когда же рассветет.
Утром, когда она завтракала, зазвонил телефон, и женщина молниеносно схватила трубку.
– Слушаю? – прошамкала она с рыбой во рту, стараясь поскорее проглотить пищу.
– Матушка, пожалуйста, не волнуйтесь, – послышался в трубке спокойный голос Сэцуко. – Есть вести от Кё. Утром он прислал мне сообщение. По какой-то причине этот балбес решил поехать поездом со всеми остановками. Ночь он провел в Осаке и сейчас собирается на местной электричке ехать в Ономити. Сказал, что будет у вас сегодня во второй половине дня. Мол, очень сожалеет, что заставил вас переживать. Но все же, пожалуйста, матушка, отругайте его как следует, когда приедет. И скажите, чтобы позвонил мне: я тоже ему устрою на-гоняй.
– Спасибо, что дала мне знать! – с некоторым облегчением выдохнула Аяко.
Они еще немного поговорили. Сэцуко всячески извинялась: и что ее чадо доставило бабушке столько волнений, и что она не может больше говорить, потому что интервал между пациентами закончился. От извинений Аяко отмахнулась, велев Сэцуко самой ни о чем не переживать и сообщив, что багаж Кё утром уже прибыл службой доставки
Наконец Аяко повесила трубку, но все равно была не в силах унять тревогу.
Осака…
Почему он задержался на ночь не где-нибудь, а именно в Осаке?
Аяко стала готовиться к новому дню. По обыкновению, она остановилась перед двумя черно-белыми фотографиями в своем незатейливом буцудане. И в этот день молилась дольше обычного.
Одну молитву – к мужу. Одну – к сыну.
И обе – за внука.
Поезд, в котором сидел Кё, проехал черный тоннель и вынырнул на белый свет, очутившись в ярких красках весеннего дня. Юноша испытал большое облегчение, увидев, что в этом поезде из Осаки не оказалось Аюми.
В руках у Кё был его неизменный скетчбук. На твердой обложке аккуратными иероглифами кандзи значилось его имя – черными чернилами на белом стикере, который он сам приклеил на переднюю сторонку:
Обычно ему приходилось подробно расписывать или устно объяснять его тому, кто интересовался, как пишется его имя. Кё говорил, что здесь используется иероглиф кандзи со значением «эхо» (как на этикетке японского виски), которое произносится как «
Когда поезд въехал в префектуру Хиросима и уже приближался к своей конечной остановке в Ономити с тянущимися справа горами, слева внезапно открылось Внутреннее море Сэто с бесчисленными островами, словно проплывающими вдалеке.
Голубое море… И белое пространство на альбомном листе… Невозможно передать синеву океана в черно-белых тонах! Однако благодаря искусным карандашным штрихам в рисунке проступила безмятежность этих холодных вод… Есть! Сделано.
И не морской ли
В вагоне было пусто. Кё сидел один в четырехместном отсеке, закинув ноги на сиденье напротив. Разумеется, он снял сандалии, прежде чем поднимать ступни на скамью, и все же кондуктор всякий раз, проходя мимо юноши, бросал на его ноги беспокойный взгляд. Кё повнимательнее вгляделся в лицо кондуктора: глаза – как две черные бусины, мятая рубашка, перекошенный галстук и крючковатый нос. Он тоже превратился в мультяшную карикатуру в скетчбуке, представ там огромным черным вороном с преувеличенно крупной головой и в кондукторской форме, который пытливо вглядывается в подошвы Лягуха Меньшого, вытянувшего свои лапки на сиденье напротив, пошире растопырившего свои выпуклые пальцы.
