Ярослав обратил тогда внимание на западные границы со стороны Польши. Польша сложилась в это время в могучее государство и стремилась расширить свои границы захватом русских городов. Еще во время войны Владимира со Святополком союзник последнего польский король Болеслав Храбрый захватил некоторые пограничные русские города. Помирившись с Мстиславом, Ярослав вместе с ним принялся за возвращение утраченных земель. Обстоятельства благоприятствовали русским князьям. После смерти Болеслава в Польше загорелась междоусобная война, во время которой Ярослав не только успел вернуть русские города, но еще и пограбить польские земли и набрать пленников. В это время население Польши восстало против христианства и изгоняло духовенство и князей. Только при внуке Болеслава, Казимире, наступило успокоение. Казимир обращался за помощью к европейским государям и к Ярославу. Ярослав помог ему и выдал потом за него свою дочь. Он был тогда не только в союзных, но и в родственных отношениях со многими европейскими государями, охотно роднившимися с могучим русским князем. Войско Ярослава постоянно подкреплялось помощью варяжских викингов. Сам он был женат на дочери шведского короля Ингигерде, а норвежский королевич Гаральд Смелый женился на его дочери Елизавете. С Византией шла по-прежнему оживленная торговля, но в 1040 году загорелась война по обычному поводу — убийству русского купца. Ярослав вспомнил времена Олега и захотел добиться посредством военного похода больших выгод и большей свободы в торговле. Но греки пустили в ход свой знаменитый «греческий огонь», которым погубили в былые времена полки Игоря. Сын Ярослава, Владимир, был разбит и вернулся с большими потерями. Это был последний русский поход на Византию, после чего возобновились дружеские отношения, сохранившиеся навсегда. Любимый сын Ярослава, Всеволод, был женат на греческой царевне. В то время как холм Кие, нынешний Старый Город, украшался великолепными храмами в византийском вкусе, в окрестностях Киева начали появляться монастыри тоже наподобие греческих. Шумная, суетливая жизнь в городе, с грубыми развлечениями, с преклонением перед физической силой или материальными успехами, не могла удовлетворить людей, проникнувшихся христианским учением. Живопись на стенах Софийского храма отразила это несоответствие между грубой земной жизнью и строгими возвышенными требованиями христианской религии. Суровые, как будто бесплотные, лица святых поражали страхом молящегося христианина. Он проникался благоговением перед величием Бога и неземной чистотой и кротостью Богоматери. Он повергался перед алтарем, сияющим золотом в блеске зажженных свечей. Церковное пение и клубы ладана уносили его куда-то в неведомую страну, где находился недоступный пониманию, таинственный Бог, жестоко карающий за все, что прежде считалось не только дозволенным, но даже доблестным. Но стоило тому же молящемуся выйти из центра храма и направиться к боковым лестницам, ведущим на хоры, как он снова переносился на землю, к знакомой и близкой сердцу жизни. Снова присутствовал он на княжеских пирах, участвовал в боярских и княжеских развлечениях, снова охватывался суетой и соблазнами мирской жизни. Низкие своды и стены лестниц храма были сплошь расписаны пестрыми изображениями, местами сохранившими до сих пор живые, яркие краски. Наивные фигуры гусляров, гудочников, плясунов, охотников проходят перед глазами в причудливых и забавных сценах.
