– А мне показалось, что ты честный парень, – произнес полковник уставшим голосом. – Чуть было не поверил тебе и погубил бы людей. Продался фашистам?
– Я правду говорю, – возразил Томаш. – Три красные очереди.
– Молчи! – крикнул командир и обратился к хорунжему: – Через полчаса полевой суд, приговор исполните перед рассветом.
– Так точно… – Хорунжий вытянулся и доложил: – Во время обыска, товарищ полковник, у него в кармане найден нож со следами крови и подозрительная коробка с химическими средствами. Наверно, яд, с помощью которого…
– Мазь для прививки деревьев, – неохотно уточнил Черешняк. – Вчера нашел.
– Сам ее сожрешь.
Офицер схватил Томаша за плечо, чтобы вывести, но в этот момент из коридора в подвал ворвалась овчарка, зарычала на хорунжего, оскаливая зубы. Когда офицер отступил на шаг, собака прыгнула Черешняку на грудь в начала лизать ему лицо.
– Не удержала, – объяснила Маруся через полуоткрытые двери.
После минутного замешательства все повскакали с мест.
– Пошел… Пусти… Не трогай…
– Ваша собака? – опросил Черешняка полковник.
– Экипажа. Значит, и моя. – Томаш кивнул головой. – Шарик.
– Собака первой польской танковой бригады, – доложил старшина Черноусов и, шевеля пушистыми светлыми усами, добавил: – Раз она узнала, значит, все в порядке. Это свой парень.
В то время, когда в подвале восточнее Ритцена решалась не только судьба Черешняка, но и всего плана освобождения города путем взрыва шлюза, три танкиста из экипажа «Рыжего» вынуждены были вести бой по его обороне. Кто знает, может, и прав был Елень, утверждая, что не Томашу, а им выпала злая доля.
Трещали пулеметы, в небе висели осветительные ракеты. По запаханному полю шла в атаку немецкая стрелковая цепь.
На этаже дома, который еще вечером занимала подрывная команда «Хохвассер» («Половодье»), точно были распределены обязанности у амбразур: Григорий, словно слившись с прикладом пулемета, бил короткими спокойными очередями, а Густлик подавал ему ленты и через определенное время пускал ракеты, чтобы осветить поле. Янек целился долго, стрелял из винтовки редко, но каждая его пуля попадала в цель – то задерживала и сваливала бегущего, то приподнимала лежащего, чтобы в следующее мгновение распластать его на земле.
Несмотря на это, враг подступал все ближе, все более прицельным становился его огонь. Автоматные очереди крошили кирпич, песок сыпался из распоротых мешков.
– Внимание! – услышали они голос немецкого офицера. – Рота, в атаку…
– Пора сплясать оберек! 31 – крикнул Кос и, отложив винтовку, взял автомат.
– Трояк 32 , – поправил Густлик. – Нас ведь трое…
Последних слов не было слышно. Саакашвили и Кос били длинными очередями, а Елень, выпустив две осветительные ракеты, отступил на два шага от стены и стал бросать гранаты. Он брал их из открытого ящика, вырывал предохранительную чеку и широким взмахом, прямо как осадная машина, бросал с интервалом две-три секунды между стропилами ободранной крыши.
Противник не выдержал огневого шквала и начал отходить. Еще некоторое время обороняющиеся преследовали его короткими очередями и треском одиночных винтовочных выстрелов.
– Вторая отбита, – сказал Кос. Он отложил оружие и тотчас же начал набивать пустые диски.
– Третья, – поправил Густлик, так же машинально набивая пулеметную ленту.
– Я не считаю тех, что подъехали на машине. Им недолго удалось пострелять.
– Ну конечно, я же их уложил минами.
Тем временем Григорий, у которого левая щека была покрыта засохшей мыльной пеной, приладил кусок разбитого зеркала на мешке и, окуная помазок в лежащую на полу немецкую каску, продолжал бритье.
– Четвертая, – поправил он друзей. – Первый раз – когда четверо эсэсовцев приехали.
Кос поднялся и посмотрел через амбразуру на поле.
– Сиди, командир. Я хоть одним глазом, но все вижу. Хочу закончить бритье, а то вода стынет. – Григорий, морщась, начал скрести бритвой по щеке.
Сержант взял котелок и, запрокинув голову, долго пил. Потом вытер губы ладонью и глянул на часы.
– Через час рассвет. Пока какую-нибудь пушку не подтянут, нас отсюда не выкурят.
– Подтянут, – уверенно сказал Густлик.
– А ты откуда знаешь? – Григорий замер с поднятой вверх бритвой.
– Они ведь тоже не дураки, – сказал спокойно Елень и добавил: – Пока есть время, можем немного перекусить.
– И с пленными нужно что-то делать. Сидят с вечера в подвале и не знают, что с ними будет. Слышат выстрелы и не знают, кто в кого… – размышлял Кос, вопросительно поглядывая на товарищей.
– Пусть сидят, – пожал плечами Густлик. – Когда их друзья дом разрушат или гранату в окно им подбросят, мы не будем виноваты.
– Они бы не задумывались, – сказал Григорий. – Они бы нас просто…
– Он провел бритвой у горла.
Кос слушал, хмуря брови, и в душе был зол на друзей, которые, вместо того чтобы все хорошо обсудить и что-то посоветовать, опять увиливают. Лицо его посуровело, желваки дрогнули.
– Наблюдайте за полем. Я с ними разберусь, – сказал он, вставая. Достал из кобуры длинноствольный маузер, зарядил его и стал спускаться по лестнице.
