– Экипаж, не глазеть! – подал команду Густлик.
Все отвернулись, чтобы не мешать целующимся. Елень оперся локтем на крыло танка.
– Шарик, ко мне! И не подглядывай…
И вдруг Елень оцепенел. Из штаба вышел поручник, их поручник, их первый командир, но уже в форме советского капитана. Елень с такой силой сжал кулаки, что край крыла отогнулся вверх. Затем закрыл глаза рукой и снова открыл. Капитан удалялся.
– Янек…
– Не мешай, – засмеялся Кос.
– Григорий! – через минуту закричал Елень, когда капитан почти исчез в темноте. – Послушайте, я видел собственными глазами…
– Кого?
– Я только что его здесь видел. Значит, это не он под Вейхеровом…
– Если это шутка, то очень глупая, – сказал Кос.
– Янек!
Густлик сказал это таким голосом, что Косу стало не по себе. Он подошел к другу и обнял его за плечи.
– Ну, хватит. Чего надулся? В такую ночь все может показаться.
Лидке казалось, что во время ужина генерал внимательнее, чем обычно, смотрит на нее, как бы не решаясь заговорить с ней. Допивая свой вечерний стакан крепкого чая, он молчал и вертел в руках шкатулку из черного дерева, затем, бросив ее в угол, ушел в свою комнату. Через приоткрытую дверь видна была его тяжелая темноволосая голова, склоненная над бумагами.
Лидка вынесла грязную посуду на кухню, погасила свет, открыла окно и села к радиостанции. Сегодня было ее дежурство до двенадцати ночи: пятнадцать минут прослушивания, пятиминутный перерыв для отдыха и опять прослушивание.
Она сняла сапоги – босые ноги утонули в пушистом ковре, руки удобно положила на подлокотники кожаного кресла. На стенах темнели картины, в стеклянных шкафах поблескивали хрусталь и серебро. Из окна тянул приятный холодок, смешанный с запахом леса.
Штаб армии разместился в одной из вилл в пригороде Берлина. Виллы, настоящие дворцы, еще несколько дней назад принадлежали гитлеровским богачам. Здесь было много ценных, прекрасных вещей, но у Лидки они вызывали брезгливое чувство. Только шкатулка, которую генерал бросил на пол, очень понравилась ей.
Во время первого перерыва она подняла шкатулку и сложила в нее свои девичьи драгоценности: губную помаду, коробочку с пудрой, ножницы, пилку для ногтей, флакон духов с запахом фиалок.
Она приняла два доклада, выдала расписку в их получении. Генерал услышал работу ключа и через минуту вышел к ней. Он читал донесения, наклонившись к узкой полоске света от шкалы радиостанции.
– Хорошо, – сказал он и, посмотрев по сторонам, спросил: – Где шкатулка?
– Черная? – удивилась она. – Которую вы выбросили? – Она подала ее генералу.
Он кивнул головой и, вытряхнув содержимое, унес в свою комнату. Это было странно.
Генерал вернулся, сел рядом и молча посмотрел на нее.
– Пауза, – сказал он, посмотрев на часы, и, когда она сняла наушники, спросил: – Тебе Маруся говорила, о чем рапорт, который ты привезла?
– Нет.
– Прочитай.
Генерал придвинул к свету лист бумаги с резолюцией советского командующего армией, сделанной красным карандашом.
– Я догадалась, – ответила она помолчав.
– Я знаю, что это тебя не радует, – генерал говорил тихо и сердечно, – но ты молода и красива. У тебя вся жизнь впереди, и много хорошего тебя ждет в ней. Я считаю, что ты не должна им мешать.
– Почему? – спросила она, злясь на то, что начальник вмешивается в ее личные дела.
– Потому, что это будет похоже на то, как если бы ты подобрала что-то, что уже однажды выбросила. Не потому ли тебя это заинтересовало, что кто-то другой поднял?
От волнения у нее перехватило горло. Что за сравнение человека со шкатулкой?
– Маруся прибудет в нашу армию, а остальные формальности после войны, – продолжал генерал. – Этот лист бумаги решает судьбу двух людей, любящих друг друга. – Он расправил ладонью согнутый лист и после минутного колебания добавил: – Я хотел бы, чтобы ты поняла и хорошо относилась к ним.
Генерал вернул шкатулку, слегка погладил девушку по голове и вышел.
Лидка молча включила радиостанцию. Со стиснутыми зубами и прищуренными глазами, она старалась уловить среди писка и свиста позывные танковых частей. Ей казалось, что она держит в руке ненавистный лист, рвет его на мелкие кусочки и разбрасывает. Или что бросает его в огонь и смотрит, как лист чернеет, морщится, горит.
В полночь она окончила дежурство и уснула неспокойным сном.
На рассвете ее разбудил вой сирены, а через минуту земля задрожала от разрывов бомб. Когда она выбежала на улицу, самолетов уже не было.
– «Юнкерсы», – пояснил водитель транспортера. – Три было. Один сбили наши зенитчики. Успели набросать зажигательных, а лес сухой как солома…
Только теперь Лидка заметила, что кровля виллы, на которой они размещались, пылает и огонь уже лижет стены первого этажа.
– Уже час, как генерала к командующему армией вызвали, – продолжал механик, – но у нас все в порядке: никто не ранен, радиостанцию вынесли вовремя, сейф тоже…
– Бумаги на столе остались, – неожиданно для себя сказала она.
– Этого не знаю. Мы не брали. – Он подумал секунду. – Может, сам генерал перед уходом положил в портфель? Но сейчас уже поздно, хоть бы кто золотые горы сулил – не найдешь.
