Лидка смотрела на золотистые языки пламени, которые уже лизали оконные рамы генеральской комнаты, и сердце ее билось все сильнее.
Получив приказ сопровождать гаубичную бригаду к Шарлоттенбургу, Кос слегка опешил. Им предстояло выйти на шоссе, которое они несколько минут назад форсировали, и двигаться по нему в восточном направлении, к центру города, ведя борьбу с потоком гитлеровских войск, текущим на запад. Такие действия ведутся обычно пехотой или танковыми подразделениями, но как их осуществить с помощью одной лишь артиллерии?
Между тем не прошло и часа, как положение в Шпандау коренным образом изменилось: переброшенные из резерва советские танковые полки, преследуя по пятам отступающего противника, погнали его в расставленную в десяти – пятнадцати километрах от предместий Фалькензее западню. Отверстие в берлинском мешке захлопнулось.
Когда был получен приказ на выступление, шоссе, ведущее в центр города, было уже свободно. Каждые сто – двести метров несли службу усиленные взводами автоматчиков посты службы регулирования движения, готовые отразить нападение какой-либо отступающей группы противника.
«Рыжий» со значительным десантом на броне шел в центре колонны среди штабных автомашин; рядом двигался последний, чудом уцелевший в бою мотоцикл.
Ночь была светлой от пожаров. Когда подошли к каналу Хафель, закованная в бетонные берега вода показалась расплавленным, медленно текущим металлом. У сгоревших вокруг домов, казалось, сохранились лишь фасадные стены, изукрашенные, как после маскарада, обрывками афиш, сорванными вывесками и многочисленными кичливыми лозунгами, среди которых чаще всего повторялись в общем-то правильные мысли: «Лучше смерть, чем рабство», а также «Берлин вечно будет немецким» и огромная буква «V».
Янек подтолкнул Густлика и сказал:
– Конечно, Берлин будет немецким, но не гитлеровским.
– Ага, – ответил Елень. – «V» означает «Виктория», а по-нашему «победа». Победа, только наша.
Тут и там лозунги были завешаны кусками белой ткани различной формы и размеров – флагами капитуляции.
Улица упиралась в набережную, разнесенную взрывом; укатанный многочисленными колесами, пологий спуск вел по развалинам над искрящейся водой к мосту, распластавшемуся на многочисленных понтонах.
С берега просматривалась значительная часть растянувшейся впереди колонны. Слегка покачивались на ходу гаубицы. В буксирующих их грузовиках, на снарядных ящиках, расположились сгорбившиеся от усталости артиллерийские расчеты. Скатанный брезент заменял постель. Повсюду развевались бело-красные флажки. На бортах и кабинах белели лозунги – как официальные, так и родившиеся в результате творчества водителей – «За Варшаву», «Отомсти за Майданек», «От Люблина до Берлина» и многие другие.
Кос терпеливо ждал, пока придут машины полка, двигавшегося впереди штаба, затем пропустил все командование и наконец, заметив образовавшийся в потоке машин разрыв, приказал Григорию двигаться.
– Стой! – Сапер-регулировщик флажком остановил танк перед самым въездом на мост.
– Мы с ними, – объяснил Лажевский со своего мотоцикла.
– Нельзя. Эти пугачи по три тонны весят, а ваша штучка – тридцать три.
– Это река или канал? – спросил с башни Кос.
– Река Хафель, а там, чуть дальше на север, в нее впадает Шпрее.
– Переправа давно действует?
– С двадцать седьмого. Четвертая ночь пошла, как наш батальон ее для русских танков навел. Приятно соотечественников повстречать.
– Привет, сапер! – закричал Вихура, появляясь из танка, и сунул ему в карман шинели бутылку трофейного вина. – Если ноги промочишь, то потом погреешься. Вливаешь в горло, а пятки греет.
– Испробую. Ну пошел, – разрешил регулировщик, показывая на опустевший уже мост.
Подхорунжий с места дал газ и, громыхая по балкам, переехал на другой берег. «Рыжий» двинулся вперед, как осторожный слон. Вихура подбежал и взобрался на броню.
Т-34 шел, постукивая траками. Мост был узкий, Саакашвили вел танк с большой осторожностью. По мере продвижения танка понтоны глубоко оседали в воду, а потом всплывали, и настил выравнивался.
На башне сидели Томаш и Янек; к ним присоединился Густлик и, обняв их своими могучими руками, спросил:
– Думал кто из вас, что мы до самого Берлина, к самому лешему Гитлеру доедем?
– Я в Радом три раза собирался, да так и не выбрался, – рассмеялся Черешняк.
– Была у меня такая задумка, – сказал Кос. – Первый раз – когда танки к Оке подошли. Загадал тогда: если выбью три десятки, то, может, и до Берлина доберемся, если только меня поручник в экипаж зачислит…
– Янек, – Густлик понизил голос, – я же его, ей-богу, наяву видел.
– Показалось.
В этот момент танк тряхнуло при съезде с моста на противоположный берег, капрал заскользил по наклонной броне вниз и, приземлившись, едва удержался на ногах.
Танк сбавил ход, свернул направо и остановился на сигнал артиллериста из взвода регулировщиков.
– Командир танка – к командиру бригады! – приказал поручник из штаба.
