Мы быстро мчались через долины, спелую зелень и холмы цвета пшеницы. Когда водитель свернул направо, меня охватило непреодолимое чувство дежавю. На прошлой неделе я буквально жила в этом месте, только сейчас это был не сон. Все это было похоже на запечатленное воспоминание, немного напоминавшее «Зазеркалье». Я ходила по этим дорогам, когда от них столбом поднималась пыль. Мои ноги были грязными, а кожа сладковатой от детского пота и загорелой из-за того, что большую часть дня я бегала под солнцем.
Таксист проехал около полумили, после чего указал на дорогу, ведущую вниз с холма. Дом Бюссонов по-прежнему стоял на месте, поменяв лишь цвет краски. Передо мной находилось то самое крыльцо, где Мишель Бюссон схватил меня за руку и ущипнул. Я посмотрела на холм и увидела свой старый каменный дом. К моему удивлению, он остался без изменений.
– Вы можете нас подождать?
– Конечно! – кивнул водитель.
Как будто оказавшись в сказке, я вышла из такси и направилась вверх по холму к своему старому дому. Подойдя ближе, я заметила признаки жизни: на веревке висело белье, а к дороге тянулись линии электропередачи. По двору были разбросаны детские игрушки. Как только мы приблизились, до ушей донеслось знакомое кудахтанье кур. Я улыбнулась.
Микки шел рядом со мной.
– За нами потом не будет бежать какой-нибудь гневный француз с дробовиком?
– Нет, если я для начала с ним поговорю.
По правде говоря, мне нравилась моя новая сила, и мне было удобно с ней, как с любимой старой рубашкой. Из этого я сделала вывод, что дар получала не в первый раз.
Я увидела заросшее травой место и, расчистив его, обнаружила каменный колодец, к которому ежедневно ходила за водой. Инстинктивно я обернулась в поисках ведра. Дом находился в плохом состоянии; сельхозтехника и хлам валялись на траве беспорядочными кучами. Я знала точное место в пяти ярдах от колодца, где Мишель Бюссон и его друг схватили Джульетту и изнасиловали. Мне оставалось подняться только на один холм. Вот уже выглядывала крыша Маршана. При виде дома у меня перехватило дыхание. Подойдя к началу каменной стены, я прикоснулась к ней пальцами. Она была не такой высокой, какой я ее запомнила. Воспоминания и образы нахлынули на меня как кадры из старого домашнего видео. Не ключевые воспоминания, а весь поток: ноги на прохладных камнях, голос матери, мягкая ткань в мастерской Маршана и, конечно, сам художник. Калитка была открыта, и я заметила растение в разбитом горшке. Пройдя через двор, я оказалась в летней пустой студии. Почему-то именно эта деталь меня успокоила. Помещение должно было пустовать. Моего Огюста Маршана давно не было в живых.
Я сразу поняла, насколько непростым бывает время. Разве это естественно – становиться свидетелем столь радикальных перемен, вызванных временем? Люди должны жить в маленьких временных промежутках, а события – происходить с удобоваримыми интервалами. Видеть так много жизней и становиться свидетелем прогресса слишком неприятно и почти непостижимо. Это заставляет сомневаться в нашем значении в мире. А чувство значимости слишком уж важно для нашего выживания.
То, что я чувствовала, было неестественным. Я не должна была находиться в это время в этом месте. Джульетте не следовало видеть пластиковые игрушки и линии электропередачи. Но теперь все они оказались здесь.
Запах затхлых камней; легкий ветерок; звук его кисти, скребущей холст… Прилив чувств к Огюсту Маршану вернулся. Мне вспомнилось, как безумно Джульетта его любила.
– У тебя кровь из носа идет. – Микки снял рубашку, надетую поверх футболки, и передал ее мне. – Присядь.
– Нет, нужно уезжать, – возразила я. Вытерев нос тыльной стороной ладони, я почувствовала, что набираюсь сил. Мне
Как я и рассчитывала, водитель нас ждал. Микки снова порадовался тому, что я «заколдовала» его, как современная Саманта Стивенс[55].
В Шаллане мы сели в поезд. Когда он тронулся в сторону Парижа, я поняла, что в последний раз наблюдала этот вид с пологими холмами и зелеными оттенками плодородных земель более ста лет назад. Это был последний раз, когда я видела отца, сестру и брата.
Микки молчал всю обратную дорогу, как будто понимал, насколько тяжелой для меня оказалась поездка. От этой ночи в Париже мы взяли все. Я обнаружила, что меня тянет к Латинскому кварталу, к бульвару Сен-Жермен. Микки не возражал. Поужинали мы в кафе в двух кварталах от старой квартиры. Когда я жила здесь, кафе выглядело совсем по-другому. За ужином я рассказала Микки историю Джульетты.
– Каково было жить в Париже сто лет назад?
– Грязно, но красочно. – Я улыбнулась. – Город вонял, но в то же время утопал в величайшей роскоши, которую я когда-либо видела.
– Ты жила здесь с
Я покачала головой.
– Не так, как ты думаешь.
– Но ты его любила.
Отпив вина, я обдумала свой ответ.
– Не с самого начала. Я полюбила его позже. Когда я умирала, то была убеждена, что люблю его.
– А что теперь? – Он улыбнулся. – Я думаю, он тебе нравится.
