Молодая и Юная Смерти разобрали диван и расстелили на нём простыню. Кольцо супруги лежало на книжной полке, упираясь в потрёпанный корешок переплёта. Оно потемнело. Фарфоровая чашка помутнела.
И Ирвин подумал, что изменения эти произошли с ней давно. Просто сам он, глядя на вещь, видел её первоначальную, когда-то зафиксированную в памяти и полюбившуюся версию.
– Я горжусь тобой, – и детская ручка легла поверх грубой кисти старика. – Ты же знаешь.
Ирвин закивал. Он вырвался на новый этап понимания, в предельно чёткую реальность. Он перешагнул мир вещей и теперь создал нечто большее, что не привязано к физическому пространству и условно обозначено кипой учредительных бумаг.
Его внучкам не нужно будет хранить старые украшения покойной супруги. Пусть растащат, как сороки, и растеряют по разным уголкам города. Пусть внучки станут ветром, разносящим семена. И может быть, из кольца вырастет… ольховое дерево?..
От этих мыслей Ирвину стало радостно. Он ярко, почти так же насыщенно, как в детстве, ощутил восторг. Так глубоко прочувствовать эмоцию можно только когда она пробуждается впервые. Со временем чувство притупляется. И Ирвин снова почувствовал что-то впервые. Он больше не будет хранить вещи, вмещающие чужую суть. Он создал нечто более важное, сохраняющее и развивающее себя без вещей-посредников.
Так хорошо знакомая чашка привлекла взгляд Ирвина. И он понял, почуял нутром, что под тончайшим слоем глазури, глубоко внутри народилась трещинка. Лень, два, год – и она прорвётся наружу паутинкой морщинок. Стоячая вода тухнет быстрее. В вещах нет движения. Они утягивают тех, кого сохраняют, в болото. Дело же, которому Ирвин положил начало, даёт надежду на полную энергии, а не застоя жизнь.
Молодая и Юная Смерти, как новобранцы, вытянулись по стойке «смирно» у изголовья дивана. Малышка подвела старика к подушкам. Ирвин сел, опираясь на детскую ручку, затем девочка отошла в сторону.
Старуха Смерть зашаркала к электрощитку.
Ирвин забрался под одеяло, Молодая Смерть улеглась подле него и протянула руки, чтобы обнять старика. Юная Смерть поправила край простыни. Мягкие пальцы легли Ирвину на плечи. И он почувствовал, как отступает старость и молодеет тело. И всё это происходит так быстро, что кажется, он вот-вот на скорости проскочит момент рождения и обратится в ничто.
– Нет! – Ирвин сбросил с себя ладони молодой подруги. На него уставилась в недоумении пара отдающих осенним буйством глаз.
– Нет, – сказал Ирвин спокойнее. – Не так.
Он кивнул в сторону окна, и гостья послушно повернулась к старику спиной. Ирвин притянул красавицу к себе. И та податливо уступила мужским рукам. На её шее он заметил дорожку перламутрового пушка. Старик смягчился. Героические свершения остались позади. Он просто заключил Молодую Смерть в крепкие объятия и уткнулся в её шею носом, глубоко вдохнул. Лампочка заискрила, когда перламутровые волоски поднялись, подхваченные дыханием. Грудная клетка максимально расширилась, и лёгкие наполнились отдалённо знакомым ароматом. Ирвин на несколько секунд задержал дыхание. Он часто так делал – вдыхал запах жены, когда внутри себя не желал расставаться с ней.
Розовая дымка рассвета нежно вытесняла густую ночь. В этот момент раздался громкий хлопок – лопнула лампочка. Сердце Ирвина ухнуло вниз и остановилось. Он не успел шепнуть: «С добрым утром».
Маленькая Смерть долго стояла у застеленного дивана.
– Нам пора. – Старуха ласково ухватила Малышку за руку. Та нехотя зашагала, утягиваемая морщинистой Смертью. Но, вывернув шею, продолжала смотреть на старого друга.
– Я думаю, он не боялся смерти… Может быть, даже сам звал её. Учитывая возраст, он, по всей видимости, изрядно устал жить.
– Вот-вот! Что стоит смерти подобрать уставшего, измотанного воспоминаниями ветерана?!
– Коварно… Война не взяла, старость не добила, а какая-то жалкая лампочка оказалась «ахиллесовой пятой».
Перешёптывания толпы витали над гробом. Многолюдные похороны проходили чинно: не прерывались чьим-то воплем, стенанием или плачем. В последний путь Ирвина провожал «щебет» любопытствующих, оханья и аханья, в том числе и незнакомых ему людей. Только две девушки молча смотрели на оживлённое действо: Ира и Лера. В глазах последней «остатки разрушенной стены» были практически незаметны. К своему удивлению и лёгкому сожалению, Лера не захотела обзаводиться второй половинкой. Она поняла, что, отвергая сестру, внутренне боялась и в то же время отодвигала в неопределённое будущее пробу подобной жизни. Крушение внутреннего чуждого мира открыло ей глаза на собственное «я». Только теперь Ирина жизнь не отталкивала и не отпугивала. Именно незнание себя и страх того, что, узнав другую жизнь, привычная может рухнуть, заставляли так сильно «кусать» сестрицу и критиковать её выбор. Лера, как зверёк, нападала на всех, считая их чужими, вместо того чтобы поддерживать «своих».