Груз предательства с двойной силой стал давить на плечи. Раньше Ирвин просто отказывался действовать. Теперь же он встал на сторону одних, ополчившись против других. Он лоб в лоб столкнулся с теми, с кем воевал в одних рядах. Со своими пошёл против своих. Он не сбежал с поля боя, чтобы трусливо доживать на окраине, куда доносятся лишь отголоски событий. Он встал в первые ряды «врагов», возглавил войско, выдал все секреты и обучил, как применять их против бывших товарищей. На весь мир он провозгласил воинов-героев наёмниками, убивавшими, лишь смутно догадываясь, в чём польза Отечеству от их действий. Он вывернул отталкивающую подноготную на обозрение всему миру, без стеснений рассказал о постыдных моментах, о страхе и кошмарах наяву, о пляшущих во снах мертвецах и о тех, кто, выжив на войне, не справился с её тенью в мирной жизни. О тех, кого не поразил клинок врага, но свели в могилу призраки покойных друзей и противников. О самоубийствах в мирное время, о бессонницах фронтовиков, о повальном «лекарстве» от душевной боли – алкоголе – и героях, умерших, не перешагнув порог в полсотни лет, перепачканных в собственных испражнениях. Такая война перестала звенеть высокими аккордами в душах слушателей. От такой войны захотелось спрятаться, отвернуться. Она не блистала глянцем. Нет. Ему не простят этой правды. А он и не станет просить о прощении. Он склеил коллаж из событий прошлого, грубой нитью прошил факты, переработав их на пользу интересов дела. Перезагрузил прошлое под формат запланированного будущего. Отступать некуда. В свою могилу он первым бросил горсть земли.
Время одним мигом перешагнуло пригоршню событий и проглотило их. Ирвин осторожно отошёл от дел, передав бразды правления внучкам. Его девочки изменились. И это радовало и пугало одновременно. Иришка обрела почву под ногами, став одним из лидеров «Ольховых ветвей». Теперь окружающие не рвались учить её жизни, наоборот, люди брали с неё пример. Им с мужем больше не было нужды скрывать свой союз. Это радовало. Вдохновлённые Иришкиной инициативой влюблённые парочки потекли в пустующие загсы. Хотя, возможно, их действия были всего лишь данью прихотливой моде. Ещё один вычурный способ быть не похожим на всех. Причём не просто непохожим, а не похожим так же, как кто-то.
А вот Лера… Её глаза стали тёмными и глубокими, несмотря на то, что радужка оставалась светлой. Елядя в них, Ирвин невольно вспоминал тот крепкий чай, который заваривал в фарфоровой чашке. Он не видел дна. Но что-то странное ощущал, когда ловил внимательный и сострадательный взгляд девушки. Ему казалось, что он видит руины той стены, которая раньше отгораживала её от него. Даже пыль ещё не до конца улеглась над рухнувшими обломками. Ей было больно, и наверняка ещё много лет придётся по кусочкам восстанавливать внутреннее «я», но эта боль была живительной, ведь то, что ей мешало жить, было удалено, и рана потихонечку рубцевалась.
Ирвин знал, что не спросит ни о чём. Сил у него уже не осталось. Не запусти он в оборот свою идею, тех жалких остатков хватило бы на некоторое время, но он собрал их в комок и одним махом кинул в мир.
Ирвин положил обручальное кольцо супруги рядим с собой на диван. Ему хотелось с кем-то поговорить. С кем-то, кто помнит его прежнего и чьи воспоминания не подверглись эрозии желаний, не выцвели и не впитали в себя фантазии. Но тень не выплыла из кольца на потрёпанную временем ткань.
– У меня нет сил даже на то, чтобы на несколько минут вернуть тебя. – Ирвин погладил кольцо.
Ему откликнулась пустота приветливого солнечного вечера.
– Я не могу обещать тебе, что вы встретитесь там, – вдруг раздался детский голос.
Ирвин вздрогнул. Говорившая не явила себя.
– Твои мысли вернулись в прежнее русло. И скоро мостик к тебе сплетётся из волокон пространства, – услышал старик тот же голос. – Тогда сестры тут же явятся по твою душу.
– Ты самая младшая, конечно, не сможешь противостоять им.
– Я старшая из всех, – ответила Малышка уверенно, и Ирвин увидел её тень на полу.
– Ты отпустил своих призраков, Ирвин, перекинув силы на живых. Они не вернутся. Ты и сам это чувствуешь.
– Да… – потянулся Ирвин блаженно. – Такая лёгкость!
– Пора воспарить… – с непонятной то ли вопросительной, то ли утвердительной интонацией сказала девочка.
– Пора, – согласился Ирвин. – Столько лет я был влюблён в Смерть.
– Поверь, взаимно, – юный струящийся голос раздался за спиной.
– Мы расстелем постель, чтобы не проснуться, – промурлыкала Молодая Смерть.
– Или сыграем в шахматы, на посошок, – прохрипел старческий голос из тёмных углов.
– Уж лучше я неудачно электричество починю… с раскладной лестницы, – пошутил в ответ Ирвин, и Старуха захлюпала смехом.
– Могу пойти с тобой? – И Ирвин вытянул руку так, чтобы тень его пальцев коснулась тени кисти Малышки.
Она отрицательно покачала головой.
– Зато можешь пойти с тремя остальными. Четырём Смертям не бывать, ты же знаешь, Ирвин.