– Ирвин, – её голос сошёл на громкий шепот. – Ты слушал их, молодых? Их передачи? Сплошная депрессия! Лень как диагноз! Свободный график работы… Стресс, как повод отлежаться в кровати, перерастающий в официальный больничный. Они слабеют и вырождаются. Их нужно, просто необходимо встряхнуть! Вспомни нас! Работа на убой и ночью на танцы. Какие депрессии? Какие выходные? Психологическая травма? Просто смешно! Психосоматика… – Она скривилась и беспомощно развела руками.
– Они лезут так глубоко в себя, что запутываются, не могут найти правильный путь… – продолжил её мысль в более мягкой форме Ирвин. – Тебе хочется видеть их такими же боевыми, как мы? Любые трудности – побоку. Стоики, непримиримые, которых не сломят ни внутренние, ни внешние беды. Мужчины, погибшие на фронте в расцвете лет – герои. И остальные – дистрофики, толстяки, выжившие инвалиды и женщины, большей частью умершие от рака, инфаркта, язвы… Сколько нашего брата доползло до пенсии? А ты говоришь, психосоматика. Нет, не пожелал бы я своим внукам такой молодости.
Молчаливый гость вполне однозначно дал понять, что он получил интересующую его информацию и задерживаться не намерен.
Молодая жена цеплялась взглядом за стены и деревянные занавеси, словно ожидала подсказки, нового неоспоримого аргумента.
Тщетно.
Утренние гости ушли.
Молодая жена связалась с Ирвином по видеозвонку. Ночью. Она смотрела в сторону. Растрепанные волосы и смазанная помада, окрасившая верхние зубы. В руках – бокал вина. А на заднем плане спинку дивана облюбовала старая облезлая кошка. Вдова бывшего товарища обращалась то ли к ней, то ли к невидимому собеседнику из прошлого. Ирвин не видел её такой раньше. Сдавшейся. Нуждающейся в слушателе, который фактом своего присутствия оживляет слова, и они не просачиваются в пустоту, не покидают этот мир неуслышанными. Коснувшись ушей человека, они рождаются, переходят из плоскости мыслей в реальность. «В начале было слово…»
И этой сильной, но надломленной женщине достаточно было быть услышанной, чтобы хоть ненадолго стать значимой. Она уже не убеждала. Не способная к гибкости, она могла только сломаться. Вдова просто рассказывала. Мир умирал вместе с ней. Уходил родной образ жизни. И люди, которые говорили иначе, жили иначе, ценили другое и становились чужими, как герои иностранных фильмов: смотреть со стороны интересно, но жить среди них невыносимо. Она уже много лет обитала среди марсиан, пытаясь вылечить их, избавить от инфекции, распространяемой временем. И сложнее всего оказалось принять, что именно за это умер её муж. Умер, уступая место новому, неприемлемому. Он воевал, сохраняя границу её образа жизни. А смерть оказалась моментом истины. Уйдя из жизни, он сдал все отвоёванные рубежи. И как она ни цеплялась за его успехи, мир ускользал, люди забывали былые достижения, опошляли их, перевирали события, очерняли намерения. Бессовестные писаки придумывали жуткие, гнуснейшие пасквили, а то и полнейший бред… Она подняла бокал, каясь в собственной беспомощности, и прервала связь.
Ирвин погладил экран.
– Прости, – тихо сказал он.
Старуха, будь она рядом, шепнула бы злобно:
– Что, предаёшь соратников ради внученек? Ради чего?
А он, так долго стоявший на распутье между двумя предательствами и так долго выбиравший бездействие, уверенно шагнул на одну из дорог. Выбор был: предать детей своего времени или своих родных детей? Ирвин мог бы оправдаться, что шёл по пути неизбежности, следовал за естественным ходом вещей. Но любые слова прозвучали бы жалко. Он всё равно умрёт предателем. Но, по крайней мере, не двойным. Бездействие предаёт и старых и молодых. Каков выбор? Предать потомков и поддержать стариков? Покривить душой и воспеть собственный героизм, тем самым подкинув дровишек в «величие» будущих военных действий, на которых погибнут его дети? Или предать стариков в пользу детей и перечеркнуть сказки об идейном героизме, приоткрыть завесу потерянного времени, когда работа, за которую хорошо платили, могла оправдать даже убийство? Отодвинуть войну, чем обесценить, сделать ненужными героев войны. И сохранить мирное будущее детям. Предать тех, с кем в кровавых окопах выживал и боролся, или тех, кто бесконечно далеки, но связаны кровным родством?
Ирвин сделал выбор в пользу младшего поколения, в пользу семьи и того будущего, которое ни в нём, ни в других героях войны не нуждается. Кто-то ведь должен сделать грязную работу. Он делал её на войне, сможет и сейчас. Какой был бы смысл в войне, если из этого опыта не взрастить более высокую точку старта для потомков? Для детей, внуков и правнуков? Ирвин пресёк культивирование романтического образа войны. Он вывел на свет её отвратительные стороны. И закрепил право тех, кто знает о бойнях не понаслышке, и их наследников на влияние, на возможность предотвратить следующее глобальное кровопускание. Только те, кто всю жизнь несёт в себе воспоминания о пережитом аде, те, кто впитал рассказы об этом из уст очевидцев, дедов и родителей, вправе решать, стоит ли война свеч.