– Да, – согласился он, когда в трубке стало тихо. – Результаты пока не обнадеживают, мы работаем… Да, конечно, отсутствие результата – тоже результат… С ростовскими товарищами? Вроде все в порядке. Сотрудничаем…
Трубка снова недовольно загудела.
– Вот как? – помрачнел Кесаев. – Понял. Так точно, вечером буду в Москве. До свидания.
Из динамика послышались короткие надрывные гудки. Следователь медленно опустил трубку на аппарат и мрачно посмотрел на телефон. Он ожидал чего-то подобного, но не думал, что Ковалев зайдет сразу с козырей.
В камере для допросов не предусматривалось окон. Стены покрывала бетонная «шуба». Посередине стоял стол, перед ним стул, привинченный к полу. На стуле ерзал Шеин, искоса поглядывая на сидящего против него Некрасова.
Кто такой этот незнакомый немолодой дядька? Есть в нем что-то барское – ленивое, вальяжное. Не то что второй – тощий, нервный. Второго-то он уже раньше видел…
Шеин бросил взгляд на стоящего у стены Витвицкого и снова искоса поглядел на седого барина. Некрасов явно был здесь главным и казался совершенно неопасным, напротив – внимательным, на лице его застыло выражение едва ли не отеческой заботы. И Шеин расслабился. Быть может, этого и не произошло бы, заметь он раскрытый блокнот на коленях мужчины, но Евгений Николаевич работал не первый день. Блокнот под столом он всегда держал таким образом, чтобы собеседник ничего не увидел и не заподозрил.
– Здравствуйте, товарищ Шеин, – очень мягко начал он. – Меня зовут Евгений Николаевич, я к вам из Москвы прилетел.
– Ко мне? – подозрительно нахмурился парень. Не мог этот московский солидный дядька приехать лично к нему.
– К вам, – кивнул Некрасов совершенно серьезно. – Вы же хотели говорить с Андроповым? Юрий Владимирович не смог. Прислал к вам меня.
Шеин часто заморгал и обвел взглядом комнату, будто искал подвох.
– А это… – он покрутил в воздухе указательным пальцем. – На магнитофон записывать, что ли, не будете?
– Зачем? – искренне удивился мужчина. – У нас же не допрос.
Шеин снова заморгал. Ему ужасно хотелось верить в то, что Андропов прислал к нему этого доброго барина, но верилось в это как в волшебника на голубом вертолете.
– Что, правда, из Москвы? – спросил Шеин и услышал в собственном голосе столько недоверия, что ему сделалось стыдно.
Задержанный смущенно отвел взгляд.
– Из столицы, – подтвердил Некрасов, будто и не заметив ничего. – Самолетом. Вы, товарищ Шеин, летали когда-нибудь самолетом?
Дядька был хорошим. Голос его звучал мягко, по-доброму, у плохого человека голос так не звучит. Да и внимательный какой, спрашивает, интересуется лично им, а не как остальные. Шеин помотал головой.
– А куда бы хотели полететь? – снова задал личный вопрос Некрасов.
– Куда? В Москву? – растерялся от такого внимания Шеин и тут же твердо добавил: – В Москву. К товарищу Андропову.
– Хорошо, – улыбнулся его собеседник. – А представляете, как это – лететь?
Шеин представлял. Еще в интернате он видел кино про несчастную любовь одного летчика. Преданный, тот летчик потерял любимую женщину, а спустя много лет столкнулся с ней, летящей на борту его самолета. С ней и с выросшим без него, не знающим отца уже взрослым сыном. Он тогда пригласил сына в кабину пилота, а потом мальчик рассказывал матери, каково это – лететь в кабине.
– «В иллюминатор смотреть не то, ничего не видно, – бодро процитировал Шеин. – Если хочешь что-то увидеть, смотреть надо в лоб, а не сбоку… А закат багровый, как малина»[3], – припомнил он еще, улыбнулся и добавил: – Я знаю, я в фильме видел.
Некрасов улыбнулся в ответ, видно, тоже смотрел то кино. Как же оно называлось?
– А как на посадку самолет заходит, видели? – мягко спросил он.
Парень снова помотал головой.
– А вы представьте, – предложил Некрасов.
– Ну… заходит на посадку… ну… – вопрос вышел неудобный, колючий, Шеин заерзал на краешке стула. – Я не знаю. Я не летал. Я вот на троллейбусе знаю, как ехать.
Шеин посмотрел на московского дядьку, приехавшего к нему от самого Андропова. Обижать внимательного собеседника не хотелось, но тот, кажется, совсем не расстроился такому его ответу. Поняв это, Шеин приободрился и даже улыбнулся Некрасову. Как тот делает пометку в блокноте под столом, Шеин не заметил.
С Жарковым Некрасов говорил совсем иначе. Каждый человек в силу характера и индивидуальных особенностей требует своего подхода. Если Шеину не хватало мягкости, то Жарков мягкий тон скорее воспринял бы как сюсюканье и на контакт пошел бы вряд ли. Потому профессор был с ним строг и собран. Как учитель.
– Вы рассказывали, что с Шеиным угнали машину, чтобы поехать в Днепропетровск. Что это была за машина? – продолжал беседу Некрасов.
– «Москвич», – уверенно ответил Жарков. – Темно-красный. Как паспорт, такой цвет.
– А в интернате вашем у кого-то машина была?
– У директора была, – кивнул парень. – Большая и черная. Еще у завхоза нашего. Дяди Бори.
– А у него какая?
– «Москвич», – сообщил Жарков. – Красный, как обложка на паспорте. Красивый…
Он вдруг замедлился, словно поймав себя на созвучии.
