Ахметов принял сверток, развернул — внутри оказалась пара сморщенных пирожков. Переведя взгляд на Чикатило и проститутку, делающую ему минет, Ахметов решительно вернул сверток.
— Спасибо, товарищ капитан. Я не голодный.
— Ешь давай. Кто знает, сколько нам здесь еще куковать, — капитан был напорист.
Ахметов без энтузиазма взял пирожок, откусил, начал жевать.
— Как наш приятель? — спросил капитан. — Нашел, кого искал?
Ахметов хотел ответить, но не успел. Женщина, ублажавшая Чикатило, вдруг резко поднялась с корточек и громко, нетрезво, крикнула на весь зал ожидания:
— Да пошел ты! Импотент несчастный!
Она развернулась и, пошатываясь, пошла по проходу. Чикатило поднялся, попытался догнать ее, но с расстегнутыми брюками это оказалось затруднительно.
Пьянчужка, пройдя половину зала, обернулась и снова крикнула:
— Импотент!
Мужчина сел обратно, завозился со штанами. Несколько пассажиров проснулись, пооглядывались, не понимая, что происходит, но вскоре успокоились и снова погрузились в сон.
— Задержать? — кивнув на уходящую, спросил Ахметов.
— Шмару? Да на кой она нам? — капитан пожал плечами. — Сидим и не отсвечиваем.
Произошедшее, судя по всему, произвело на Чикатило серьезное впечатление. Он сидел ссутулившись, опустив плечи и обхватив голову руками.
— Товарищ капитан, может, это не он? — спросил Ахметов.
— Ахметов, мы его весь день пасли. Ты сам все видел. Нормальные люди так себя не ведут. Он это, — убежденно сказал капитан.
Чикатило сидел все в той же трагической позе. За окнами автовокзала занимался рассвет.
Овсянникова вошла в полупустой зал ресторана и сразу увидела Витвицкого. Он стоял на эстраде среди инструментов, с бокалом вина в руке, заметно пьяный, другой рукой придерживал микрофон — или скорее держался за него, чтобы не упасть. У барной стойки собрались официантки в белых передничках, женщина-администратор с высокой прической и пара поваров в белых халатах.
Витвицкий, завывая как настоящий поэт и дирижируя бокалом, читал стихи:
Овсянникову, облаченную в форму, с кобурой на боку, стали замечать. Официантки зашушукались, музыканты у эстрады переглядывались, кто-то из солидарности даже попытался обратить внимание Витвицкого, мол, парень, шухер, менты. Но пьяному капитану все было нипочем. Со слезами на глазах он вдохновенно продолжал читать:
Закончив стихотворение, Витвицкий сделал глоток из бокала. Официантки зааплодировали. Из-за дальнего столика раздался мужской голос:
— Друг, давай Есенина!
Капитан собрался с мыслями, осушил бокал, не глядя поставил его на синтезатор. Бокал упал, его подхватил один из музыкантов, а Витвицкий уже читал Есенина, с надрывом выкрикивая в микрофон:
Овсянникова решила, что пора заканчивать этот поэтический вечер, и с сердитым лицом двинулась к эстраде. Витвицкий, не видя ее, продолжал:
Взбежав на эстраду, Ирина встала перед мужчиной:
— Так. Хватит!
Он осекся, заметив Овсянникову, пошатнулся и вновь ухватился за микрофон, чтобы не упасть. Как ни странно, ему это удалось.
— И… Ирина! Зачем вы здесь? — спросил Витвицкий.
— Вы очень громко читали стихи, Виталий Иннокентьевич, — ответила Овсянникова. — На весь город слышно.
— Да-а? Серьезно? — капитан пьяно улыбнулся. — Я могу еще!
И закатив глаза, он снова заголосил в микрофон:
— Я сказала — хватит! — рявкнула Овсянникова.
— Э, пусть читает! — раздался из зала недовольный мужской голос, тот самый, что заказывал Есенина.
