— И главное: я же сам ее прогнал с платформы, понимаете? — перебил старлей, затушил в пепельнице сигарету и трясущимися руками полез за новой. — Сам! А если бы не прогнал, она бы… Наташка… Живая же она была бы, понимаете?
Он снова закурил, затянулся:
— Получается, я сам ее подтолкнул… Я тоже преступник!
— Конечно, нет, — поспешил отвести от ненужных мыслей Витвицкий. — Просто ваш мозг, расстроенный случившимся, ищет виновных и пытается спроецировать вину на вас самого.
— Что?
— Это нормально для такой ситуации, учитывая, что погибшая была вам небезразлична.
На этот раз слова капитана произвели неожиданный эффект. Востриков замер, рука с дымящейся сигаретой застыла, только пальцы еще едва заметно подрагивали.
— Откуда вы знаете? — тихо спросил он.
— В противном случае ваши переживания были бы не такими глубокими, — спокойно пояснил Витвицкий.
Востриков ссутулился настолько, что, казалось, уменьшился в размерах, опустил голову, горестно запустил в волосы пятерню. Голос его прозвучал тихо и глухо:
— Любил я ее… Наташку. В школе. И потом тоже. Но так получилось, что сам женился, а она вон какая стала. — Старлей вскинулся и с вызовом поглядел на Витвицкого. — Но все равно любил! Даже такую! А теперь она… ее…
Он замолчал так же резко, как до того начал говорить, снова опустил голову. Смотреть на него было больно. Повисла тишина.
— Скажите, пожалуйста, вы в детстве любили рисовать? — нарушил неловкую тишину Витвицкий.
Не ожидавший такого вопроса, Востриков недоуменно поглядел на капитана.
— Ну как… Любил, наверное… Не помню. А что?
Витвицкий пододвинул к старлею свой блокнот.
— Вы могли бы нарисовать станцию, деревья, тропинку, цветы, людей? Пусть будет некрасиво, схематично…
Востриков с сомнением посмотрел на чистый разворот, перевел взгляд на Витвицкого:
— Зачем это?
— Это такой тест, — пояснил Виталий Иннокентьевич. — Психологический.
Востриков в сомнении повел плечом, нехотя взял карандаш, придвинул к себе блокнот и начал рисовать. Витвицкий поднялся из-за стола и отошел к окну. Главное теперь было не мешать.
Рисовальщиком старлей оказался довольно паршивым. На странице блокнота из-под его карандаша выходили очень неумело нарисованные деревья, кусты, станция, теряющаяся в зелени тропинка, собака и силуэт человека. На все это у него ушло, должно быть, минут двадцать.
— Вот, всё, — сказал он, наконец отодвинув блокнот.
Витвицкий вернулся за стол, сел и развернул к себе рисунок.
— А почему собака? — спросил осторожно.
— Да чудак там был один, — скривился Востриков. — В кепке, собаку свою искал. Найдой зовут. Убежала, говорит. Течка.
— Почему же вы раньше не говорили о нем? — уличил психолог.
— Да забыл как-то, — произнес старлей. — А тут рисовал и вспомнил…
Горюнов и Липягин ждали в кабинете Ковалева, благо здесь можно было скрыться от московского начальства. Чтобы хоть как-то скрасить ожидание, два майора играли в шахматы. Липягин проигрывал и злился, но виду не подавал. Сам хозяин кабинета расположился во главе стола и листал свежую прессу. Но ожидание томило, так что на открывшуюся дверь все трое среагировали мгновенно.
Витвицкий ворвался в кабинет стремительно, глаза блестели азартом.
— Старший лейтенант Востриков испытал сильное эмоциональное потрясение. Я рекомендовал ему обратиться за медицинской помощью. Ему нужна психотерапия и реабилитация…
Капитан бросил на стол блокнот.
— Это замечательно… — начал Ковалев, но тут же спохватился. — Блядь, тьфу ты! Это плохо, конечно, будем лечить, но тебя-то, Виталий Иннокентьевич, не за этим отправляли!
— Все же давайте на вы, товарищ полковник. А что касается остального, — Витвицкий сел к столу и обвел коллег победным взглядом, — Востриков вспомнил. Отвлекся и вспомнил. Малинина после того, как он прогнал ее с платформы, некоторое время стояла у пивного ларька рядом со станцией, он ее видел. А затем, уже ближе к вечеру, в районе девятнадцати часов, Востриков обходил окрестности станции и встретил человека, — капитан подтянул блокнот и раскрыл его на странице с рисунком, — в кепке и плаще.
Ковалев, Горюнов и Липягин разом подались вперед, принялись разглядывать художества Вострикова.
— Востриков проверил у него документы и даже запомнил адрес и фамилию, она необычная. Я записал.
— И что за фамилия? — быстро спросил Горюнов.
— Чикатило. — Витвицкий перевернул страницу, чтобы свериться. — Андрей Романович Чикатило, проживает в Новочеркасске. Вот адрес.
Чикатило привычно мерил шагами камеру. Раз, два, три, четыре. Разворот. Раз, два, три, четыре. Только сейчас в его ходьбе не было напряжения.
Все вышло как по нотам. Журналисты подхватили и понесли новые вводные. Теперь они сделают его если не героем, то человеком спорным. И дело его будет выглядеть не таким уж однозначным. А там, где есть сомнение, есть что раскачивать.
Чикатило сел к столу, аккуратно положил перед собой школьную тетрадь в клеточку, раскрыл на первой странице и сосредоточенно посмотрел на чистый лист. Страха не было. Он собрался с мыслями, взял огрызок карандаша и старательно вывел крупным разборчивым почерком:
