Встали друг напротив друга. Раздалась команда, и начался бой. Пётр встал в привычную стойку, согнул руки. Как и учили в боксе, он не приближался к противнику, а наносил удар ещё не окрепшими кулаками и тут же отбегал в сторону. Но противник делал также – и достать его было сложно. Вскоре Пётр стал уставать. У него заколол бок, ему не хватало дыхания, но он продолжал двигаться. Он не сомневался, что если пропустит хоть один удар, тот свалит его с ног. Но такая тактика не позволяла и самому Петру ударить.
Разошлись. Пётр пополоскал рот водой. Бой продолжился. Было видно, что противник тоже выдохся. Он стал подходить ближе, не боясь удара. Один раз Пётр дотянулся до него, но тот только пошатнулся. А Пётр уже выбивался из сил, но он уже ничего не мог сделать. Он беспомощно и как-то нелепо махал руками, совершенно не задевая соперника.
Тот стал наступать. Он делал подступы всё чаще и всё ближе, почувствовав, что Пётр выдыхается. Но не спешил добивать. Видимо, ждал, когда Пётр ошибётся. Наконец, тот открыл корпус слева – и мощный удар пришёлся ему прямо под рёбра. Он на секунду задохнулся, согнулся, но не упал. Попытался сделать глубокий вдох – у него это получилось только с третьего раза, с третьей секунды. Но он выпрямился во весь рост, и опять стоял напротив противника.
Снова разошлись. Пётр опять пополоскал рот и выплюнул воду. Она была красной. Сквозь солёную воду, попадавшую в глаза и мешавшую смотреть, Пётр увидел небо. Ему казалось, он видит его в последний раз. Он вспомнил, как молился утром со всеми, стоя на коленях. И сейчас он готов был опять упасть на колени, молиться хоть несколько часов подряд, лишь бы уйти с этого поля.
Но он снова встал.
– А потом мне ударили прямо в лицо. Я даже не понял, как открылся. Помню только удар. Нос тогда был весь мокрый, как будто от насморк. Потом уже понял, что это кровь. Он мне здорово рассёк бровь. Больше ничего не помню – только чёрный круг. И я в центре этого круга. Потом нос стал болеть. Мне ещё казалось, что он просто огромный и зачем-то налез на глаза. Разозлился, а дотронуться до него не могу. Перелом в итоге. Очнулся уже на улице, под навесом. Лежал почему-то голый по пояс.
– Зачем нужны такие бои? – не понимала я. – Между своими…
– А как ещё тренироваться? Это здесь тебя пожалеют и отнесут под навес, а на улице с тобой церемониться не будут. Надо быть готовым ко всему. После того боя меня отец стал тренировать чуть ли не каждый день. Он говорил – лучше я тебя научу, чем чужие. Я ему благодарен. Я бы не стал руководителем, если бы не он.
В Дивеево Пётр тренировал и меня – в закрытом зале недалеко от монастыря. Он учил правильно держать руки, складывать их в кулак, блокировать удар, отстраняться.
– Нельзя останавливаться, – говорил он, – всегда двигайся, отпрыгивай, отбегай. Наноси удар и тут же в сторону. Если ты остановишься – всё, считай, тебя положили. Самое главное – движение. Бокс как жизнь. Остановишься – проиграешь.
Потом мы целовались. Тайком от всех. Мне казалось, что я всё ещё в школе – стою под лестницей на первом этаже, куда никогда не спускались учителя. Под этой лестницей чего только не было. Там курили, пили энергетики, целовались, дрались, ссорились, мирились. Там за один день происходило больше, чем за весь год в классе. Там я впервые поцеловалась. В восьмом. Тот парень мне совершенно не нравился, но это было не важно. Важно было сделать что-то противозаконное, что-то, что потом можно долго вспоминать. Мы стояли в темноте, под грязной лестницей, по которой каждый день проходили сотни чужих ботинок. От него пахло сигаретами и мятной жвачкой. Эти запахи, перемешиваясь, превращались в какой-то один, который навсегда врезался в мою память. Поцелуй мне тоже ужасно не понравился. Было что-то неестественное во всём этом, и, когда одноклассницы спросили – «ну как?» – я пожала плечами – «это того не стоит». Сейчас мне кажется – это был поцелуй назло. Назло отцу, который тогда впервые запил, назло маме, которая ничего не могла с этим сделать, назло самой себе, потому что я тоже не могла, назло школе, назло всему городу, миру.
Помню, как после этого поцелуя сказала отцу:
– Я буду пить, курить и однажды брошу свою семью. Я буду такой же, как ты.
А он ответил:
– Надеюсь, что никогда не будешь.
С тем парнем мы больше не разговаривали и даже, по-моему, не здоровались. Я не уверена, что смогу вспомнить его имя сейчас. От этого мне не по себе. Как можно вот так забыть имя? Можно забыть цвет глаз, волос, голос. Но не имя… А я помню только запах и до сих пор не люблю мятные жвачки.
Иногда мне кажется, что я точно так же забуду всех. Проснусь однажды и не смогу вспомнить никого – даже имена сотрутся. Останутся в телефоне пустыми, ничего не значащими буквами. А я буду смотреть на эти буквы и думать – кто это? Кто этот человек? Что он значил для меня? И понимать, что ничего. Уже ничего.
