Как-то я пришла на Гагару, когда тот был один. Я хотела сразу уйти, но он меня остановил:
– Давай покурим.
Отказаться было нельзя. Он расстелил куртку, достал сигареты, и мы сели рядом.
– Слушай, а хочешь чего-нибудь покрепче? – спросил он.
Я помотала головой.
– Да ладно, чё ты?
Я опять помотала.
– Я вчера одного узбека на рынке завалил и у него забрал.
Белый достал пакетик с жутко пахнущей массой. Это была не трава, а что-то другое – тёмно-зелёного цвета, вязкое и противное.
– Что это? – спросила я.
– Не знаю точно. Они все от этого прутся. Жуют, как жвачку. Я вчера попробовал – одурел. Говорят, это из дерьма верблюда делают, – засмеялся Белый, – только где они это дерьмо здесь берут, не понятно.
Он положил в рот эту зелёную жижу и стал жевать.
– И правда, как дерьмо, – сказал он.
Я бросила окурок и хотела подняться.
– Ты чё так рано? – глаза Белого неприятно заблестели.
Он прижался ко мне, попытался повалить на куртку и поцеловать. От него пахло сигаретами и ещё чем-то травяным, что пугало. Я поджала губы и отвернулась.
– Да ладно тебе, – шептал он мне в самое ухо.
– Меня Макс ждёт, – соврала я. – У дома.
Мне стало по-настоящему страшно. От него можно было ожидать чего угодно. Я всё продолжала отворачиваться, хотя сил не хватало. И не хватило бы.
Но Белый вдруг сам отпустил меня, грубо оттолкнув.
– Как они жуют это дерьмо? – выругался он и сплюнул зелёным. – Это не люди, а скоты какие-то.
– Как ты пришёл в организацию? – спросила я Макса. – Белый привёл?
– Белый не состоит в организации. Я пришёл один. Нашёл их в интернете.
– И тебе нравится?
– Понимаешь, у меня же почти никого нет. Кроме тебя и Белого реально никого. А тут эта организация. Они мне как семья. Они меня всему научили – рукопашке, как с ножом обращаться, с кастетом, как стрелять. Они меня вытащили из такого дерьма. До них я где только не был. Я траву курил каждый день, а после посвящения всю её в унитаз спустил. Вот тебя зачем понесло сюда, я не знаю. Нормальная семья у тебя. В институт поступаешь.
– Ты же знаешь, у меня родители развелись.
– И что? Никто ещё не умер от этого.
– Понимаешь, когда отец ушёл, ничего не объяснив… Это же как предательство.
– Так все уходят.
– Но я думаю, что так нельзя уходить. Это слишком просто – собрать свои вещи, когда никого нет дома, и исчезнуть. Не надо ничего говорить, объяснять, слушать ответ. Это слабость. Нужно уметь сказать в лицо то, на что не хватает сил. Сказать правду – это и значит, быть сильным.
– Что же должен был сказать твой отец?
– Что он больше не любит.
– Кого?
– Меня.
– А ты сама-то так можешь сказать?
Я промолчала, потому что понимала, что нет. Я же не сказала Максу, что уже несколько недель встречаюсь с Петром.
– Ты, кстати, в мае в Дивеево поедешь? – спросил Макс, – у меня там будет показательный бой.
– Поеду. Мне Пётр предложил, – ответила я и осеклась. Последнее время я слишком много говорила о нём.
– Вы что, общаетесь? – удивился Макс.
– Да нет. Не особо, – соврала я.
. . .
В его квартиру я вошла неуверенно. Сняла ботинки у входа, прошла в одних носках по холодному кухонному кафелю. Квартира Петра была слишком большой для него одного – я никогда раньше не видела таких квартир.
Кухня размером с люберецкую однушку. Большая спальня и отдельная комната под кабинет. Я не знала никого, у кого был бы дома кабинет. Большинство моих одноклассников ютились в комнате с родителями или с братьями-сёстрами. Я была одна из немногих, кто жил в отдельной комнате.
Квартира Петра напоминала штаб. Особенно кабинет. На стене висел флаг организации и большой портрет лидера. Он словно навис над столом из красного дерева. Справа от стола длинный вытянутый ящик, похожий на сейф.
– Это для оружия? – спросила я.
– Да. Осталось после Донбасса.
– Сколько ты там был?
– Недолго. Но мне хватило. Я такого насмотрелся… До нас люди из домов боялись выходить – под пулями шли к колодцам за водой. Укры не разбирались, стреляли по любым движущимся мишеням. Мы, когда дома зачищать начали, столько растяжек находили… Украинцы, когда отступали, оставляли за собой гранаты. Мы их каждый день по две-три снимали. Если бы не мы – там бы давно уже всё на воздух взлетело вместе с людьми.
– Страшно было?
– Страшно было возвращаться. Я уже отвык от спокойной жизни.
Мы вернулись на кухню, и я села у окна, где, наверное, сидит Пётр, когда приходит один после работы в штабе. Он поставил чайник и достал чашки.
– Слушай, извини, у меня тут шаром покати. Я только спать сюда прихожу. Может, выпьешь чего-нибудь? У меня есть бар.
Действительно – в углу гостиной, отделённой от кухни барной стойкой, стоял специальный шкафчик.
– А вино есть? – неуверенно спросила я.
– Белое, – Пётр достал бутылку, открыл. – Если в чашки налью, ничего? – спросил он. – Бокалы искать долго.
Щёлкнул чайник, но про него как-то забылось.
– Давно ты здесь живёшь? – спросила я.
– Не очень.
– Один? А отец?
