Утром Пётр отвёз меня домой. По дороге мы всё время целовались в его машине на каждом красном светофоре, и я полюбила этот свет. Заехали в «Макдональдс» и купили кофе – не такой, какой варил мне Пётр, но было уже не важно. Мне казалось, что он специально едет медленно, чтобы как можно дольше не отпускать меня. Потом мы ещё сидели в его машине около моего дома, а мимо нас шли люди – на работу, в школу, в институты. Скоро должна была прийти моя мама – она сегодня работал в ночную смену.
– Я напишу тебе, – сказал Пётр.
– Надеюсь, – я улыбнулась, но что-то вдруг задело меня в его словах и в его взгляде.
Он как будто был уже не со мной. Неужели действительно, когда я уходила, он возвращался на свою войну, где не было мне места? А где тогда было моё место? Где-то между словами – «ты нужна мне» и «я напишу тебе»?
6
В Дивеевским монастыре тихо и пусто, словно безлюдно. Маленькие домики стоят, заросшие деревьями по самые крыши. Где-то иногда звонит колокол, так глухо, что кажется, будто на самом деле никакого колокола нет. Только оставшийся от чего-то былого отзвук, точно отбивающийся от стен грохот удаляющегося грома.
Каждый год, в начале мая здесь собираются соратники – тренироваться, обсудить свои дела, молиться. Живут в строгой дисциплине и молитвах, как паломники. Для случайных людей монастырь на это время закрывается, поэтому можно приехать целым штабом, даже не одним. Чтобы поехать сюда, мне пришлось придумать для мамы какой-то лагерь от своего будущего института. Мама поверила, потому что верила всему, что я говорила.
Распорядок дня был строгий. Отходить от него или нарушать было нельзя. Вставали рано – в шесть утра уже все должны были умыться и одеться. Носили только форму. Молились каждый день – утром и вечером. По воскресеньям шли на службу в церковь при монастыре.
Утро начиналось с молитвы. Прямо на поле, где мы выстраивались в ряд, приходил отец Алексей, не спеша читал молитву – и все повторяли за ним, затем вставали на колени, крестились. Все эти бойцы – страшные, татуированные, накаченные, которые ещё вчера призывали вешать чёрных на столбах – робко преклоняли голову перед чем-то тихим и непонятным.
Мне всегда казалось странным, что в них могут уживаться такие разные чувства – любовь к богу и нетерпимость ко всему чужому. Желание покоя и страсть к разрушению. Сначала я не понимала, как можно избивать кого-то в кровь, а потом этими же руками, которыми только что избивал, не отмывая их, креститься. Но через неделю жизни с ними мне стало понятно – для них в этом не было противоречия. «Не мир я принёс, но меч», – говорили они. Этой фразой объясняли и оправдывали всё – погромы, кровь, драки, убийства. Если всё это совершалось во имя русской нации и во имя Бога. А всё это у них всегда совершалось во имя русской нации и Бога.
После завтрака начинались долгие страшные тренировки. Рукопашный бой, метание ножей, стрельба, бокс, самооборона, каратэ – всё это шло нонстопом, не зависимо ни от чего. Не было ни одной причины, по которой разрешалось пропустить тренировку. Все – усталые, измученные уже после трёх дней такой жизни – вставали утром и шли тренироваться. Я вместе с ними. Никаких послаблений для девушек здесь не было.
Это всё было не случайно. Постоянные молитвы, усиленные тренировки, аскетичность жизни – всё это должно воспитать выдержанность, закалить характер, привести в порядок мысли и чувства. После недели таких страданий начинаешь по-другому смотреть на всё, и кажется, что можешь справиться с любыми трудностями.
Ещё это учило обходиться малым и полагаться только на себя. Ты должен во что бы то ни стало, как бы ни болело тело и как бы ни хотелось есть или спать, встать утром и выйти на поле. Сломаться нельзя. Нужно выстоять. И я, хотя уже через несколько дней с трудом поднималась, выходила и стояла вместе с другими. Именно так в организации ковали бойцов, и каждый год из Дивеево возвращались люди, готовые к любым испытаниям.
Ничего лишнего в эти дни не разрешалось – никакого алкоголя, сигарет. Но самое сложное здесь – показательные бои между соратниками. Они проводились каждый день после ужина и вечерней молитвы.
Пётр рассказывал про свой первый показательный бой. Ему тогда было столько же, сколько мне сейчас, и он ещё не был руководителем штаба. Дрались без защиты, без перчаток, голыми руками до первой крови. Всё утро он молился и просил только одного – не сдаться. Здесь считалось, что сдаться – позор.
– Хотелось быть лучшим, – говорил Пётр, – казалось, что слабым быть нельзя. Но я жутко боялся этого боя. Если бы мог тогда умереть, сбежать, лишь бы не выходить на поле, то сделал бы это.
Его соперником был молодой соратник, тоже новичок.
– Слава России! – поприветствовали друг друга и пожали обоюдно запястья.
