Пётр включил музыку на ноутбуке. Заиграл старый рок. Как у отца в машине. Я вспомнила, что, когда садилась к нему, всегда говорила – «Включишь нашу музыку?» Мне нравилось думать, что у нас есть что-то своё. Теперь та же самая музыка звучала здесь – в совершенно чужой квартире.
– После того, что случилось, – сказал Пётр, – отец не выезжает из своего дома.
– А что случилось?
– Я как раз в это время был добровольцем на Донбассе. Мне позвонили из штаба и сказали, что наш дом в Балашихе обстреляли. Два выстрела попали в отца. Один прошёл навылет и задел лёгкое. Полгода реабилитации.
– Кто это мог быть?
– Организация с самого начала поддерживала добровольцев на Донбассе. Так что это прилетел привет из Украины. Я почти уверен. Вот тогда я понял, что со мной может быть опасно. Могут стрелять в меня, а попасть в кого-то рядом. С тех пор люди вокруг меня стали как-то исчезать – страшно, наверное, стало. Особенно женщины.
– Женщины? Много их было?
– Какая разница, – Пётр улыбнулся, – была одна пять лет назад. Мы расстались, когда я переехал в Москву. Она не поехала со мной. Так что порог этой квартиры не переступал никто.
– Тогда почему я?
– Ты нужна мне.
Никто никогда не говорил мне этого.
– Зачем? – спросила я.
– Понимаешь, я рос в такой семье… Это сложно объяснить. У нас не принято было говорить что-то хорошее, что мы нужны друг другу или что любим. Отец всё время готовил меня к суровой и страшной жизни, где нет места ничему, кроме сражений. Он тренировал меня с семи лет – каратэ, бокс, стрельба, ножи. Всё это я должен был делать лучше всех. Он сам вставал со мной в спарринг и клал меня на лопатки за секунду. Даже недавно, после его ранения. Он очень сильный во всех смыслах. И я благодарен ему за всё это. Но ты не представляешь, как иногда хочется прожить хотя бы день без войны. Когда ты сидела со мной тогда в машине, я уже понимал, что ты не похожа на мою семью и на меня, что ты совсем другая. Что в тебе есть мир. И когда ты так смотришь на меня, я забываю о том, что мне нужно командовать, что мне нужно за что-то бороться и кого-то побеждать. Отвечать за что-то. Мне хочется просто сидеть рядом и ни о чём не думать. Это как сон о мирной жизни посреди войны. Когда ты уходишь, я снова возвращаюсь на войну. Но я начинаю понимать, что не хочу больше туда возвращаться.
– Тогда не возвращайся.
– Если ты будешь со мной.
Я не ответила, допила вино и посмотрела на телефон:
– Мне пора.
– Останься.
– Я не могу, – ответила я, но как-то неуверенно.
Он обнял меня.
– Слушай, мне ничего от тебя не нужно. Вообще ничего. Тебе не обязательно спать со мной, если не хочешь. Я просто устал приходил в эту квартиру один.
Он взял мою руку – всегда холодную – и сжал в своих тёплых ладонях. Так всегда делал и мой отец – клал в свой большой карман мою маленькую руку и отогревал. Сразу становилось теплее.
И сейчас – сразу стало теплее. И всё как-то померкло – организация, митинги, шествия, погромы, война. Ничего больше не хотелось, кроме этого тепла, и ничего было не важно, кроме него.
Уже под утро, когда мы снова стояли у большого кухонного окна, Пётр сварил мне кофе в турке, и я впервые пила не растворимый, а настоящий и крепкий. Мне не нравилось, но я всё равно пила. Из окна была видна Останкинская башня. Она светилась трёхцветным – синим, белым и красным. Я вдруг представила на месте этих цветов другие – красный и чёрный – какие висели на куртке Петра, видневшейся из коридора. И всё вокруг снова на миг озарилось этими цветами – и башня, и окно, и квартира, и мы, и вся Москва.
– Отец рассказывал, как она горела, – сказал Пётр.
– Кто? – я не сразу поняла.
– Башня. Отец думает, что это не случайно – тогда только сменилась власть, и, видимо, нужно было поменять всё в стране. Тогда и каналы многие позакрывались. В общем, уже начали закручивать гайки. Тогда и организацию пытались прижать, но не получилось.
Его голос, ещё несколько минут назад казавшийся мягким и нежным, сейчас снова был жёстким, словно он был не здесь, со мной, а в штабе, на собрании.
Я тоже вспомнила, как горела Москва. Девять лет назад. Три месяца стояла страшная жара, и мы затыкали окна мокрыми марлями, чтобы хоть как-то сдержать дым. Но всё равно пахло гарью и жаром. Ночью никто не спал. Мама всё время снимала сохнущие за минуту марли, окунала их в холодную воду и, даже не отжимая, вешала снова. Вода с них капала на пол. Отец подставлял под них тазик и ругался. А я лежала в своей комнате на полу. Но мне всё это нравилось. Мне нравилось, что мы что-то делаем вместе.
– Смотри, как красиво, – он указал на башню.
И правда, на небе от этой башни отражалась радуга.
