Хирургическая сталь вываливается из мужской ладони. Вода смывает кровавые следы на орудии моей пытки. И я смотрю на потихоньку растворяющиеся алые разводы, а не на того, кто задаёт один и тот же вопрос с разными интерпретациями. Потому и пропускаю момент, когда остаюсь одна. Лишь слышу, как громыхает железная дверь, после чего подача воды сверху прекращается.
Спустя тысячу сто двадцать три секунды я засыпаю. Банально отключаюсь, на самом деле. Ровно до начала следующего цикла подачи воды. Правда, на этот раз, открыв глаза, ничего не вижу. На мне плотная непроницаемая повязка. Зато слышу удар хлыста. Ещё до того, как чувствую на себе его последствия.
Один, другой, третий…
Насчитываю ровно сорок два. Но с моих уст не слетает ни единого звука, пока извращённое глумление не прекращается. Не сдерживаюсь только, когда сильная мужская рука приподнимает за талию, позволяя затянутой петле между моих запястий соскользнуть с крюка, а мне – рухнуть на мокрый бетон. Да и то мой стон слишком тихий, чтобы мог расслышать кто-то ещё, помимо меня самой. Впрочем, он далеко не последний. Другие – гораздо громче. Если скальпель и порку я терплю с относительной лёгкостью, то вот, то, что следует за ними после… По моим внутренним подсчётам проходит около двух недель. Я начинаю ненавидеть латте, корицу, яблоки и выпечку. И не помню, остаётся ли на мне хотя бы один, нетронутый увечьями участок тела.
Спасает только то, что я до сих пор помню, зачем это делаю.
Мне, можно сказать, ещё повезло. В отличие от других… Тех, чьи контракты проданы на аукционе до меня и вместе со мной. Тех, кто совершенно не подготовлен физически и морально для чего-то подобного, – вряд ли хоть одна из девушек проходила специальную подготовку, как было со мной. Тех, кого продают прямо сейчас, в эти самые мгновения, пока я думаю о несправедливости и неравенстве в этом треклятом мире. И будут продавать ещё.
К тому же в любом, даже наполненном самой извращённой жестокостью мире, всё рано или поздно заканчивается. Мой случай – не исключение.
– Доброе утро, цветочек, – слышу в очередной раз вкрадчивый голос Маркуса.
Мужчина останавливается рядом с закрывшейся за ним дверью. И скрещивает руки перед собой. В одной из них он держит пистолет. Тот самый «Glock 45», прицел которого когда-то я направляла на него.
– Начинаю жалеть, что не нажала на курок, пока была такая возможность, – озвучиваю продолжение мысли вслух.
– Учитывая, насколько хорошо ты вела себя в последние дни, я предоставлю тебе такую возможность снова, – невозмутимо отзывается Грин. – Подойди, – дополняет командным тоном.
Поскольку во мне уже нет никаких сил оценивать новый припадок социопатии в находящемся напротив, я просто-напросто выполняю то, что сказано.
– Открывай, – кивает на железное полотно позади себя.
На мгновение я зависаю.
То есть мне можно выйти?!
Ага… Как же.
– Заперта, – обозначаю очевидный результат своих бессмысленных стараний, после того, как дверь не поддаётся моим усилиям.
Но ведь Маркус Грин ничего не делает просто так…
– Теперь, когда ты уяснила, что выйти отсюда не сможешь в любом случае, мы можем перейти к дальнейшему, – снисходительно сообщает англичанин. – Держи, – вкладывает в мои руки… пистолет. – В нём всего один патрон, – дополняет в пояснении. – Для тебя, Станислава. Если до сих пор не хочешь дать мне правильный ответ, то только так возможно прекратить всё это.
Услышанное больше похоже на какую-то извращённую шутку. Но я не нахожу в ультрамариновом взоре и намёка на нечто подобное. И всё равно на некоторое время зависаю в ступоре. Сжимаю огнестрельное, даже не чувствуя собственных пальцев, и смотрю на мужчину снова и снова… Ищу хоть что-нибудь, что могло бы оставить мне иной выбор. Но не нахожу. А ещё никак не могу прекратить думать о том, что первые слышу, как он называет меня по имени. Настоящему.
– Хорошо, – соглашаюсь и отступаю на шаг назад.
Прижимаю дуло пистолета к своему виску и невольно улыбаюсь, потому что в памяти проносится каждая секунда, начиная с момента, как я впервые увидела Маркуса Грина. В реальности. Не на фотографиях и страницах чужих историй о нём. Такого, каким воспринимаю его я сама. Только я. Никто больше.
Всё ещё улыбаюсь. Не в моих силах стереть эту дебильную неуместную улыбку, веющую толикой сумасшествия. Ведь только она помогает скрыть глубоко в душе бесконечный поток щемящей тоски и истинной боли. Не физической, нет. Её я по-прежнему игнорирую. Но вот другая… Не та, которую может причинить кто-либо ещё. Та, что действительно может меня погубить… Нажимаю спусковую тягу. Предварительно сменив направление прицела.
И ни черта не чувствую больше. Даже когда с упорством конченной мазохистки пристально наблюдаю за тем, как расплывается огромное багровое пятно на белой рубашке англичанина, упавшего к моим ногам.
– Раз, два, три, четыре, пять: я иду тебя искать. Как найду тебя… беги, – припоминаю слова детской считалочки.
И считаю по новой. На этот раз – отмеряя секунды, пока дверь в место моего персонального заточения не перестаёт быть закрытой.
