По отношению к другим народам черносотенцы руководствовались выборочным подходом, заявляя, что «племенные вопросы в России должны разрешаться сообразно степени готовности отдельной народности служить России и Русскому народу в достижении общегосударственных задач»107. Все нации были разделены на «дружественные» и «враждебные». Дружественное население могло рассчитывать на неприкосновенность веры, языка, быта и общественного строя. От имени русского народа было торжественно провозглашено, «что все нерусские народности, имеющие исконную племенную оседлость в коренной России и живущие извечно среди русского народа, он признает равными себе, своими верными и добрыми соседями, друзьями и сородичами»108. Остается гадать, как можно было увязать эту клятву с длинным перечнем исключительных привилегий для русского населения.
«Дружественность» или «враждебность» зависели от участия представителей той или иной нации в национально-освободительном или революционном движении. Например, нерусское население Поволжья, Средней Азии и Сибири считалось лояльным, тогда как армяне, поляки и особенно финны включались в список враждебных инородцев, которых требовалось держать в крепкой узде. Под серьезным подозрением пребывали и кавказские «туземцы». Вместе с тем черносотенцы весьма расширительно толковали термин «русский народ», включая в его состав украинцев и белорусов. Культуре этих народов отказывали в самостоятельности, их языки считались всего лишь местными диалектами русского. Большинство черносотенных организаций действовали на Украине и в Белоруссии, что теоретически должно было привести к трениям между сторонниками неделимой России и украинскими сепаратистами. Правда, в первые годы существования крайне правых союзов украинофильство еще не воспринималось ими в качестве серьезной силы. С.Ф. Шарапов утверждал, что «в Малороссии культурная борьба закончена в пользу Русского элемента*. Академик А.И. Соболевский был осторожнее в высказываниях: «Малороссы держатся крепко за свой язык и свои бытовые особенности. Столетия близкого соседства малороссов с великороссами не превратило их в великороссов; полной ассимиляции не последовало, но начало ей положено». А.С. Вязигин восклицал: «половецкая степь не думает и не желает отделения»109.
Но в предвоенные годы уже наблюдались столкновения между черносотенцами и украинскими националистами вплоть до уличных стычек в Киеве во время празднования столетнего юбилея Тараса Шевченко. В период Первой мировой войны крайне правые заговорили во весь голос об опасности «мазепинства», охарактеризовав его как сепаратистское движение, «имеющее целью расчленение Руси и создание несуществующей «украинской» народности, воспитанной в ненависти ко всему русскому»110.
На деле черносотенцам никогда не удавалось последовательно проводить шовинистические идеи. Список «истинно русских» вождей пестрел молдавскими, греческими, грузинскими и немецкими фамилиями. Немцы вообще находились на особом положении. Если можно было говорить о чьем-либо засилье, то прежде всего о непропорционально большой доле немцев в административной и военной областях. Но, с точки зрения черносотенцев, поколения остзейских баронов доказали свою лояльность к православной монархии. Устав Союза Михаила Архангела из всех нерусских народов делал исключение для немецкого населения, «оставшегося верным престолу и русской государственности в дни пережитых смут».
Для черносотенцев термин «истинно русский» указывал прежде всего на верность престолу и отечеству. Национальность и вероисповедание играли второстепенную роль. С такой точки зрения представлялось вполне естественным, что генералы Думбадзе и Мин были «истинно русскими». В то же время Рюриковичи по крови князья Павел и Петр Долгоруковы, являвшиеся членами кадетской партии, в глазах черносотенцев не принадлежали к русскому народу, а вот их отец князь Дмитрий Долгоруков, человек монархических убеждений, был «истинно русским».
