Трагедия царской семьи разворачивалась на фоне наступления чехословацкого корпуса, выступившего против большевиков. На тот момент Советская власть не имела сильной армии, и чешские отряды брали один город за другим. При отступлении большевики спешили расправиться со всеми, кого подозревали в связях с Романовыми. В реке был утоплен тобольский епископ Гермоген (Долганев), некогда пытавшийся избавить царскую семью от распутинского влияния и оставшийся верным монарху до конца. Прологом трагедии стало убийство в Перми младшего брата царя Михаила Александровича в ночь с 12 на 13 июня 1918 г. Характерно, что, по официальному сообщению, Михаил был похищен «организованной бандой белогвардейцев», якобы предъявивших поддельные мандаты. На самом деле последний император из династии Романовых был увезен председателем местного совета, начальником милиции и чекистами. За городом Михаила Александровича и его личного секретаря застрелили из наганов, тела завалили хворостом, а потом закопали.
Месяцем спустя пришел черед царской семьи. Чекист Я.М. Юровский, непосредственно руководивший казнью, писал, что в половине второго ночи 18 июля 1918 г. охрана дома Ипатьева разбудила Николая, его жену, сына Алексея, четырех дочерей и нескольких приближенных. Им объяснили, что в городе началась стрельба и для безопасности необходимо спуститься в подвальное помещение. Когда всех завели в подвал, Юровский наскоро объявил, что Уралисполком постановил их расстрелять. Николай успел только переспросить: «Что? Что?», как охрана открыла беспорядочную стрельбу Николай, Александра и одна из их дочерей были убиты наповал. Мальчика, стонавшего в луже крови, Юровский добил двумя выстрелами из нагана, а трех его сестер расстрельная команда заколола штыками. Тела казненных были вывезены за город, сожжены, облиты серной кислотой и зарыты в болоте.
На следующий день произошла расправа над старшей сестрой императрицы Елизаветой Федоровной, великими князьями Сергеем Михайловичем, тремя взрослыми сыновьями великого князя Константина Константиновича — Иоанном, Игорем и Константином, князем императорской крови Владимиром Па-леем и их приближенными, содержавшимися в уральском городке Алапаевске. Их рассадили по подводам, якобы для переезда в другое место, но по дороге свернули к заброшенной шахте и там убили. Когда большевики были выбиты из Алапаевска, медицинская экспертиза показала, что застрелен был только князь Сергей Михайлович, остальных сбросили в семидесятиметровую шахту живыми, а для верности кинули вслед гранаты.
Большевистское правительство возвестило всему миру о казни бывшего императора, заявив, что это произошло якобы после раскрытия контрреволюционного заговора с целью вырвать тирана из рук советов. Цареубийство было ужасающим преступлением в глазах монархистов. Но было бы ошибочно считать, что весь русский народ как один человек содрогнулся при известии о смерти помазанника Божьего. О равнодушии или даже об одобрении убийства свидетельствуют многие лица, в чьей объективности не приходится сомневаться. Так, бывший председатель Совета министров граф В.Н. Коковцов, живший в то время в Петрограде, вспоминал: «В день напечатания известия я был два раза на улице, ездил в трамвае и нигде не видел ни малейшего проблеска жалости или сострадания. Известие читалось громко, с усмешками, издевательствами и самыми безжалостными комментариями... Какое-то бессмысленное очерствение, какая-то похвальба кровожадностью. Самые отвратительные выражения: «давно бы так», «ну-ну, поцарствуй еще», «крышка Николашке». «Эх, брат Романов, доплясался» — слышались кругом, от самой юной молодежи, а старшие либо отворачивались, либо безучастно молчали*1.
Объявив о казни Николая, большевики приняли меры, чтобы скрыть известие о зверской расправе над женщинами и детьми. Официально было заявлено, что Александра Федоровна с детьми якобы находятся в руках Советов и укрыты в надежном месте. Эта ложь прозвучала из уст председателя ВЦИК Я.М. Свердлова даже на заседании Совнаркома. Правду знали только самые доверенные лица из большевистской верхушки. Много лет спустя Троцкий рассказал в своем дневнике о беседе со Свердловым: «..л спросил мимоходом: «Да, а где царь?» — «Кончен, — ответил он, — расстрелян*. — «А семья где?» — «И семья с ним». — «Все?» — спросил я, по-видимому, с оттенком удивления «Все! — ответил Свердлов. — А что?» Он ждал моей реакции. Я ничего не ответил. «А кто решал?» — спросил я. — «Мы здесь
'
решали. Ильич считал, что нельзя оставлять им живого знамени, особенно в наших условиях»1024.
