Неудивительно, что смена правительственного курса застигла врасплох местные власти, особенно на окраинах, куда вести доходили с перебоями. Наместник Кавказа граф И.И. Воронцов-Дашков запрашивал столицу: «Сегодня получил указ о свободе слова, союзов и прочее, подписанный 17 октября. Считать ли его действительным? Отвечайте шифром»203. Сибирь и Дальний Восток были отрезаны забастовкой от центра страны. В пограничную Кяхту весть о манифесте быстрее дошла через Пекин, чем из глубин России. Иркутский губернатор граф П.И. Кутайсов через четыре дня после подписания манифеста объявлял населению: «По городу распространяется слух о получении какого-то манифеста. Считаю своим долгом известить, что лично я ничего подобного не получал по самой простой причине, что телеграфное сообщение между С-Петербургом и Иркутском не восстановлено»204.
В городах, где действовал телеграф, сообщения о манифесте были получены 18 октября. Несколько строк манифеста резко повысили пульс общественной жизни. Диапазон мнений был весьма широк Консерваторов ошеломил отказ царя от самодержавного принципа. Либералы восприняли манифест со смешанным чувством. В эти дни в Москве проходил учредительный съезд конституционно-демократической партии. В зал заседания вбежал журналист либеральной газеты, потрясая корректурным листком, на котором непросохшей типографской краской был напечатан текст манифеста. Лидер кадетов П.Н. Милюков вспоминал: «Этой беспримерной сенсации не ожидал никто из нас. При нашем общем настроении этот текст производил смутное и неудовлетворительное впечатление... что это такое? Новая хитрость и оттяжка или в самом деле серьезные намерения? Верить или не верить?»205 Левые силы дали однозначный ответ: «Не верить!» В прокламации орехово-зуевских социал-демократов говорилось: «...когда народ восстал, когда пронесся клич рабочего класса: «К оружию!», самодержавие сочло нужным бросить возмущенному народу огрызки гражданских прав»206. Лидер эсеров В.М. Чернов писал о всеобщей забастовке: «Она заставила правительство выпустить Манифест 17 октября, что, конечно, было не бог весть каким приобретением; но все же она дезорганизовала правительство, заставила его фактически распустить вожжи и в то же время в огромных размерах подняла уверенность в своих силах, активность и решительность всех враждебных правительству слоев»207.
В обстановке дезорганизованности и растерянности власти в столице и на местах явочным путем вводились провозглашенные манифестом политические свободы. Газеты выходили без цензуры, прокламации с самыми радикальными призывами распространялись беспрепятственно. «Самодержавие разбито, но не уничтожено! Царские уступки не обманут рабочий класс! Он должен бороться до конца!» — говорилось в этих прокламациях. Повсеместно собирались митинги, на которых прозвучали призывы к свержению самодержавия. Объявленная 21 октября амнистия привела к освобождению ряда политических заключенных, причем зачастую ворота тюрем распахивались силой. В ряде городов коалиционные комитеты взяли на себя всю полноту власти. Даже некоторые городские думы (Казань, Томск и др.) попытались устранить губернскую администрацию.
Но одновременно с этим в борьбу вступила черная сотня. Осенью 1905 г. черносотенцы являлись неорганизованной стихией. Простые обыватели, вышедшие на улицы, не состояли в партиях и вряд ли имели представление о политике. В первых же выступлениях черносотенцев проявилось отрицательное отношение к чуждым им идеям. Они не хотели слышать о манифесте разрушавшее привычный порядок вещей. На железнодорожной станции Ставрополь-Кавказский местные жители сочли, что манифест о свободах подложный и выдуман учащимися железнодорожного училища. Толпа окружила училище, и только вмешательство железнодорожников предотвратило его разгром208. Даже при отсутствии сомнений в подлинности царского манифеста попытка публично зачитать его была сопряжена со смертельной опасностью. Например, в Екатеринбурге «одной из первых жертв разъяренной черни стал сотрудник газеты «Уральская жизнь» ПА Соловьев, который хотел прочитать перед толпой манифест 17 октября. Его окружили какие-то темные личности, ударом дубины по голове сшибли с ног и ножами нанесли ему несколько ран»209.
Большинство столкновений вызвал даже не сам Манифест 17 октября, а последовавшие за ним противоправительственные митинги и демонстрации. Участник революционного митинга, состоявшегося 19 октября в Костроме, делился своими впечатлениями: «Появилась шайка мясников, лабазников и др. темных личностей и с криком «ура» бросилась на нас.. Ломовики, извозчики распрягали лошадей, оставляли их у телег и оглоблями и дугами били учащихся»210. В Курске толпа напала на демонстрацию, шедшую под красными флагами. После этого черносотенцы разделились на две части. «Первая партия, — сообщали очевидцы, — не исполнила своей задачи, а вторая «на славу» поработала»211.
