Погромы в Киеве охватили весь город, от центра до самых отдаленных окраин. Киевский погром характерен полным самоустранением местных властей от прямых обязанностей по обеспечению спокойствия и порядка. Отчасти это объяснялось дезорганизацией административного аппарата. Сразу же после манифеста 17 октября в киевском генерал-губернаторстве последовала череда отставок и новых назначений. Новое начальство еще не прибыло, старое умыло руки. И все-таки бездействие властей носило настолько демонстративный и вызывающий характер, что даже товарищ министра внутренних дел Д.Ф. Трепов, сам ушедший в отставку, но продолжавший руководить полицейским аппаратом до передачи дел преемнику, докладывал императору: «По моему мнению, главным виновником, допустившим вышеупомянутые беспорядки, является и. д. киевского губернатора д. с. с. Рафальский»279. Один из свидетелей описывал свой разговор с генералом Бессоновым, отвечавшим за военную охрану Киева: «Ваше превосходительство! Идет погром, меры не принимаются — как прикажете понимать это? — Какой же это погром? — был ответ мне. — Я вас не понимаю, генерал: ведь вот грабят магазины на наших глазах; это ли не погром? — Нет, это манифестация»280.
Киевские громилы недоумевали после погрома, когда сыскная полиция начала производить обыски и изымать награбленные вещи: «Сами призывали громить, а теперь обыскиваете!» Впрочем, складывается впечатление, что полицейские чины все же принимали меры предосторожности. От внимательных наблюдателей не укрылось, что заповедным островком в киевском погроме остался Лукьянове кий базар: «Существует мнение, что причиной того, что громилы не были допущены на Лукьяновский базар, была боязнь полиции, как бы хулиганы не пробрались к тюрьме, где могли освободить в помощь себе большее число уголовных арестантов»281.
В.В. Шульгин писал, что его саперная команда защищала евреев от погрома: «Во дворе нас встречает еврейская семья, которая не знает, как забежать и что сделать, чтобы нам угодить. Это понятно: наше присутствие обеспечивает им безопасность. «Гашпадин солдат, вот сюда, сюда пожалуйте*. Они ведут моего унтер-офицера куда-то, и я слышу его голос, который бурчит из темноты: «Вчера был «москаль паршивый», а сегодня «гашпадин солдат»... Эх, вы!..» С другой стороны, согласно отчету киевской скорой медицинской помощи, во время погрома были подобраны и доставлены в больницы 199 раненых. Из них 114 человек получили побои, то есть можно предположить, что они попали в руки погромщиков. Однако 71 человек имел огнестрельные раны, 6 человек были ранены шашками, 8 — штыками282. Таким образом, 85 человек, скорее всего, пострадали от рук полицейских и солдат, так как погромщики не имели огнестрельного оружия.
Во время погрома единственными евреями, о ком бездействующие власти попытались проявить заботу, были обитатели богатого района Липки. По свидетельству киевского вице-губернатора, как только он узнал о появлении погромщиков в этом районе, то «приказал полицмейстеру прекратить доклад и экстренно отправиться в Липки, чтобы на месте принять соответствующие меры к охране как дома Бродского, так и других расположенных там еврейских домов-особняков»283. Однако солдаты без энтузиазма охраняли дома еврейских негоциантов. Особняки Бродских, Гйнцбурга, Ландау, Марголина и других были полностью разгромлены. Сыновья сахарозаводчика А.И. Бродского вооружились винтовками, чтобы защититься от погромщиков, но по ошибке застрелили помощника пристава, присланного охранять их дом. Впрочем, убийство полицейского сошло с рук, власти ограничились лишь мягким порицанием.
В Киеве погром затронул все слои еврейского населения, от самых богатых до самых бедных. Вот описание центра города, где располагались роскошные торговые заведения, кафе и рестораны: «Что из себя представлял Крещатик, я даже не могу вообразить, это был какой-то ад, где все посмешалось и подверглось разгрому. Вся улица была в дорогих коврах, перьях; валялись рояли, чудные стоячие лампы, разбитые зеркала и домашняя утварь. Извозчику трудно даже было проехать»284. Из 26 еврейских магазинов на Крещати-ке уцелело лишь торговое заведение Людмера, который употребил хитрость, выставив в витрине иконы. Но столь же жестокому погрому подверглись бедные киевские окраины. В.В. Шульгин увидел следующее: «Страшная улица... Обезображенные жалкие еврейские халупы... Все окна выбиты... Местами выбиты и рамы... Точно ослепшие, все эти грязные лачуги. Между ними, безглазыми, в пуху и грязи — вся жалкая рухлядь этих домов, перекалеченная, переломанная...»285
