С предварительным лёгким касанием горячий набалдашник тарана упрётся и пробьёт его. Через короткую, бессмысленную, прощальную паузу. Тук-тук... Как стучатся в дверь и сразу заходят: приготовься, последние секунды.
Широкий наконечник любовного копья, набалдашник рвёт мышечную ткань, раздвигает нервное сплетение и мгновенно кончает обжигающей вспышкой, якобы зримой для повёрнутых внутрь черепа, помутившихся глаз.
Пустыня Хамелона - лоскутное одеяло из бархата на рогоже. Хамелонцы меняют цвет в тон зелёного бархата. Им жизненно необходимо в начале соития притворится островком мха, а после оставить кожу на поверхности земли. На островке мнимого, жёлто-зелёного мха поднимется, имитируя пустынный цветок, созревшее "гнездовье".
Пробившейся из пустынной земли цветок будет сродни подсолнуху: круг похожих на раковины, свернувшихся маленьких ящериц. Их задача - добежать до леса.
Почему? По какой загадочной причине венчик гнездового побега должен подняться именно в безводной части Хамелона, когда главное для него - влага?
В питательную жидкость совокупляющаяся пара превращает свои тела. Для крошечного, ещё не прямоходящего хамелонца главный рывок - между зубов дольчей, под сырые своды многоуровневых, колоннами хвойников уставленных, стенами терновника разгороженных, болот.
Зачем всё так тяжело, опасно и сложно? Отчего в Сельве не совокупляться? Нет ответа. Этого никто не знает! Так повелось. Так было всегда.
В действительности, не всегда. Есть абсурдное, единственно возможное объяснение. Они были водные ящерицы.
Далёкие предки хамелонцев заходили в тёплые, спокойные воды, где не требовалось умирать, чтобы успешно наметать икру. Но вот море ушло, и тела пришлось сделать морем.
Когда-то на этом самом месте плескался мелководный залив. А на месте Сельвы когда-то плясало бурное море, жили глубоководные, опасные рыбы... Некрупным падальщикам и травоядным приходилось жить на мелководье или, по крайней мере, идти туда на нерест, маскироваться, выбирать тёмное время затмения, ведь ночью охотиться у берегов приплывают навострившиеся хищные рыбы...
Где было мелководье, теперь пустыня, где был океан теперь Сельва, её питают подземные источники.
Хамелонцы изменили себе, но не месту и не времени происхождения! В день затмения, в день Чёрного Фавна повторяется акт передачи жизни. Время сохранилось, место сохранилось. Они будто ждут, что однажды море вернётся, на мощном хвосте вырастет широкий плавник, и драки станут обратно - играми без особой цели, без страшной, сладострастной мечты.
6.
Закладкой на строительном каталоге лежал доллар. На долларе сидел настоящий хамелеон, зверушка Бена, вполне успешно имитируя окрас. И вдруг... Ладно бы мотылёк, невзрачная, обыкновенная муха! Хамелеончик выстрелил языком, страница дёрнулась, окрасилась оранжевым светом заката и вся маскировка полетела к чертям!
Хамелонцы расхохотались низкими, сочными голосами. Удовлетворённо сглотнув, ящерка покраснела до цвета неспелой вишни, затем подогнала оттенок к оранжевому.
- День за днём стараюсь удержаться от чего-то подобного, - покачав головой, с улыбкой сказал Бэн.
- Он-то с мухой за щекой остался в итоге, - возразила Анук. - А что толку на баксе сидеть?
Налево от склона его бунгало, затерянное в тропической зелени, направо и внизу - огни города, её стройки, а прямо пойдёшь: себя потеряешь... Прямо, заслонённый окоёмом кратера, на морском берегу находится совмещённый местно-космический аэропорт.
На баксе... А на чём есть смысл сидеть?
Тихо вокруг.
Хамелеончик фартовый! Гудит очередная, под осу раскрашенная муха. Выше гудит легкомоторный самолёт, заходя на широкий круг... Сиплый, оглушительный, всепроникающий, на вдохе производимый рёв дольчезавров мерещиться Бэну до сих пор в любом продолжительном звуке. Кожу сдирает, чешую. Интересно, Анук тоже? Он не спросит. А ведь завры и антропоморфные хамелонцы - родственники, из одной ветви разошлись.
Положим, хамелонцы - сапиенсы, разумные, но до чего же дольчи хитрые! Они охотились на хамелонцев десятками способов, догоняли, караулили, выманивали, подражали их голосам, выкуривали из убежищ!
Что такое дольч? Красотулечка, вроде тиранозавра. Змея на двух птичьих лапах. Ночной кошмар. Узкая грудина заканчивается коротким шипом, рогом, похожим на киль корабля. Острый. Это для брачных, внутривидовых разборок. Каких-либо верхних рук-лап-крыльев вовсе нет, на нижних - два когтя вперёд, два назад. Нет перехода от шеи к черепу, изогнувшись крюком, шея сразу раздваивается на пасть. Тяжёлые челюсти. Пуговки глаз там, где возле дырок ушей, кончается сатанинская полуулыбка. Её хамелонцу и на краю вселенной не забыть. И голос, голос, голос...
