А вот, на руки, дитёнка взять, княжич боялся. Смешно было видеть, обычно невозмутимого, или, на худой конец, раздражённого Темникова, мнущимся у колыбели. Впрочем, ежели его заставали за таким «неподобающим» занятием, Александр Игоревич делал вид, что тут он оказался случайно, и вобще ему уже пора. Ольгу Николаевну, отчего-то, до невозможности веселила эта неловкость княжича.
Так вот о кормилице, её Лизка в Темниловке сыскала. И так запугала бедную бабу по дороге, что та даже конюху кланяться пыталась. Ольге больших трудов стоило успокоить несчастную. Звали ту тётку Липой, и с собой она принесла полугодовалую девочку, сиречь молочную сестру княжичу. Рыжая, при всём этом, упирала на два обстоятельства. Одно, что Липа вдовая. «У ей муж, о прошлом годе от лихоманки помер, — как доложила шустрая Дашка, — а иных охотников из мужиков не найти». И другое, то, что у неё всё-таки девочка. «А значит жрёть меньше, и княжича нашего объедать не станет» — это уже Лизка заключила. При том девка так важничала и гордилась этими обстоятельствами, что казалось, будто она самолично всё устроила. И болезнь Липкиного мужа, и рождение дочери.
Родичи Ольгины отбыли восвояси, как и приехали — с князем Игорем Алексеевичем, а Востряков с княжичем остались, крестин дожидаючи. Пить не бросили, но азарт в сём деле, богоугодном, изрядно поумерили. Темников делами неотложными занялся, а Павел Ильич целыми днями на лошади по полям да деревням окрестным разъезжал. За для моциону.
Впрочем, Александр Игоревич затворничеством не тяготился, ибо визиты к нему деловые да тайные, прекращаться и не думали. Особенно один визитёр Ольгу Николаевну удивил.
Подъехала карета, не сказать, чтобы богатая, но и не потрёпанная, не как та на коей Барковы ездили. А из неё кучер помог барышне выйти. Барышня одета по-столичному, держит себя с достоинством и даже некоторым шиком. А на лицо чухонка чухонкою, ну или ижора, Ольга в них не разбиралась. Павел Ильич, а он в это время как раз отъезжать собирался, увидавши ту барышню столбом стал, да рот раззявил. Так и простоял весь час не двигаясь покуда чухонка та ко входу шла.
Ольга Николаевна вознамерилась, было, поприветствовать гостью, на правах хозяйки. Но тут, незнамо откуда, Лизка выскочила. Увидала чухонку и с визгом, — «Катька! Лахудра ты белоглазая! Где пропадала столько!?» — на шею ей кинулась. А после, ухватив ту за руку наверх повлекла, в покои Александра Игоревича.
Из этого княжна вывела, что приезжая никакая не дворянка и, следовательно, излишние реверансы ей не положены. Но любопытство! Любопытство съедало Ольгу аки зверь ящер, легенды о коем до сих пор на «Волхове» помнят. А, из доступных источников, поблизости лишь Востряков оказался. Вот к нему Ольга Николаевна и обратилась.
— Паш? И вот что сие было?
— Бляжья верность, — туманно и матерно ответствовал Павел Ильич.
— А?
— Ой, простите, сударыня, — повинился Востряков, и отчего-то покраснел, — так, знакомая наша с Сашкой одна. Из Петербурга. Просто не ожидал её здесь увидать. Как и не знал, что они знакомы с Лизкою. Это всё мелочи, Ольга Николаевна, пустое. Ты внимания-то не обращай.
Сказал и уехал. Эх, молод был Преображенец. В женском племени разбирался слабо, хоть в благородных, хоть в холопках. Ему бы и граф, какой никакой, в возрасте, и самый сиволапый крестьянин, разъяснили бы — нельзя бабе сказывать — «Не обращай внимания». Оно ж, тогда вдвойне интереснее выходит.
Ольга только хмыкнула на рекомендации Вострякова, и устроилась на солнышке, у выхода, вроде как с вышиванием. А что, на дворе тепло, ветерок весенний балует, тень от старых сосен, не сказать чтобы плотная: солнышко пропускает. Сидит себе княжна иглой в полотно тыкает, и даже не думает, что у неё там выйдет. Ждёт. Ага, дождалась.
Княжич на крыльцо вылетел, за руку Катьку эту вытягивая. Та хоть и путалась в юбках, и семенила потешно, но всё же за Темниковым поспевала.
Вылетел и заблажил прямо со ступеней, — Лука!
Надобно сказать, что Ольга впервые слышала крик мужа. При его хрипоте это даже не крик, а какой-то рёв с рыком получался. От неожиданности она даже иглой укололась. Лука вывернул откуда-то из-за пристройки и вопросительно уставился на княжича.
— Такое дело, Лука, — начал Темников, — купцов Московских, «друзей наших», потравили в Петербурге. Едешь сейчас же с Катериною, и на месте глянешь, ужо, что там да как. Узнаешь кто, к ним наведывался, по вещам их поройся. Ну да не мне тебя учить.
Варнак, молча, кивнул.
— Батюшке я письмо напишу, — меж тем, продолжал княжич, — он тебе людей, при нужде, выделит. Ну, или ежели ещё какая надобность возникнет, тоже к нему обращайся. Вот чую я что-то купцы интересное раскопали, коли за них так взялись.
Лука, молча внимал, а Катька всё что-то сказать пыталась.
— Что ещё? — раздражённо воззрился на неё Темников.
— Кушать хочется, ваше сиятельство.
