— Угу, — недовольно поморщился тот, — Лука, отведёшь её на кухню, да вели Глаше, чтоб расстаралась, да обиходила гостью. Ну и с собой пусть вам снеди, какой никакой уложит. Да, вот ещё, — княжич сунул в руки чухонке туго набитый кошель, — за труды твои, красавица.
— Благодарствую, ваше сиятельство, — с поклоном приняла та кошель, и руку княжичу поцеловала.
На том и в дом ушли, а Ольгу так и не заметили. А любопытство Ольги Николаевны на том не утихло, напротив, пуще прежнего разгорелось. Что это за Катька, отчего выглядит и выезжает аки барыня, а кормят её на кухне, со слугами? Каких таких купцов потравили, и отчего Темников так этому рад, и взбудоражен даже? Одни загадки. Впрочем, Ольга и сама, лишь недавно став Темниковой, тайны свои имела. И оттого Александра Игоревича осуждать и не думала. Ей ещё с детства голозадого, батюшка привил понимание, что не всякую знанию в бабский ум подавать надобно, есть и исключительно мужеские дела. А о делах княжича, разве что Лука понимание имел, да ещё Лизка. Рыжая даже поболее, пожалуй. Ольга припомнила свадебную ночь и залилась румянцем, — " Господи, как же стыдно«!
Лизка, да. Но у Лизки не спросишь — опять отшутится, или разговор в другую сторону повернёт. Да и странная она сделалась, Лизка-то. Вот и раньше была такою, с лёгкой придурью, а теперь и вовсе непонятная стала. Дела свои, малярные она, конечно, не забросила, но и новую страсть приобрела: княжонка Дмитрия обихаживать. И бегала вкруг него и тетешкалась, дворню всю запугала так, что от неё шарахаться начали. Все, от скотника до девок сенных. То ей поросёнок визжит громко и княжичу спать мешает, то девки плохо в детской убрались, а пыль она для дитяти зело вредная есть. Да что там дворня, Дашка, для которой рыжая завсегда кумиром была, наподобие золотого идола Вавилонского, и та от Лизки прятаться стала. Смешно сказать, девка и на неё, на Ольгу посматривала подозрительно: а ну как, навредит матерь нерадивая её драгоценному Дмитрию Александровичу. А уж чего кормилица от рыжей натерпелась, то и рассказать страшно.
И в делах художественных у Лизки ступор случился. Не могла она более картину свою без Темникова писать, непременно ей княжич позировать должен был. Ну, так, а его попробуй, вызови. То в делах, то не в настроении. Да ещё и требовал, чтобы, когда он статую перед Лизкою изображает, так никто его беспокоить не моги. Или загодя, тогда упреждать надобно.
«Вот и что оне там малюют, — недоумевала Ольга Николаевна, — что выйти к людям не могут. Нагишом, что ли, княжича изображают? В виде фавна, али еще, какого сатира. А что? У рыжей ума хватит, и не такое непотребство учудить». Но, на самом деле, княжне было завидно. Как-то так вышло, что самые значимые и дорогие, в последнее время, люди в круг свой принимать её не спешили. Ах, да, ещё и над внешностью своею Лизка поизмывалась. Для чего-то остригла волосья коротко, чуть ли не по плечи, и платье носить мужское стала, вот как раз то в коем Ольга её впервые увидела. Лазоревое с синим. Ну, разумеется, это когда она не робу свою, краской заляпанную напяливала.
Ольга шутила даже что малец, как говорить начнёт, её не тёткою Лизкою звать станет, а дядькою. На что рыжая лишь плечами пожимала, мол, он княжич и оттого в своём праве. Вон, Александр Игоревич, её кикиморой косорукой кличет, так всем же ясно, что она не кикимора. Не понимала Ольга Николаевна, такого к себе отношения, не понимала, но помнила, кем себя Лизка мнит. Псицею хозяину преданной, а какая разница той псице как её человек зовёт. Главное чтобы за ухом чесал, да рядом быть дозволял. И Ольга видела, подмечала, как ждёт рыжая малейших проявлений хозяйской милости. Как озаряется улыбкой веснушчатая мордаха, когда Темников, так, мимоходом потреплет её по ржавым космам. И в такие моменты Ольге и самой радостно за девку становилось. Радостно, и немного ревниво.
Февраль 1742
Кугель Пётр Григорьевич с гордостью, и некоторой грустинкой наблюдал за сборами своего воспитанника. Чёрные кюлоты, белая сорочка, чёрный камзол, и чёрные же, тёплый кафтан с треуголкой. Вот как знал, что сей наряд пригодится. Сейчас он был очень уместен. Казалось, вместе с платьем и суть Никиткина меняется, куда-то уходит романтическое простодушие, да проявляется угрюмая сосредоточенность. А мечтательная, детская улыбка превращается в высокомерную гримасу, явно подсмотренную у кого-то из Темниковых.
— Пётр Григорьевич, — подал голос отрок, не прекращая сборы, — ты вот никогда не сказывал, а я не вопрошал. Но может теперь время пришло, скажи-ка, а мы с тобой не родственники, часом?
Кугель вздохнул и обратно за стол уселся. Пошевелил пальцами, будто примериваясь к чему-то.
— Догадался, стало быть.
— Трудно не догадаться, коли в дому зеркало есть, — хмыкнул Никитка, — да и нянькаешься ты со мною не как с посторонним.
Пётр Григорьевич, ещё раз вздохнул, таки сходил к буфету за выпивкой, а выпив, принялся рассказывать.
***
