«Берёшь и делаешь, — хмыкнула Вика, — наверное это легко если ты Темникова, если тебя с рождения учат жить над обществом и вниз снисходительно поглядывать. А если ты просто человек? Если твоя жизнь сплошные дедлайны (университет — 22 года, свадьба — 25, первый ребенок — 27) вот тогда как? А тебе хочется карьеру, хочется жизнь интересную, как это всё совместить, разместить? Втиснуть то, что нужно тебе, в длинный список того, что ожидают от тебя другие. Ну да, гусь свинье не товарищ, эта княгиня, военный историк и, возможно, секретный агент попросту не поймёт, как трудно жить под постоянным давлением общественной морали. Да вот и бес ним, с обществом, оно ж у тебя внутри сидит — зудит беспрестанно, надо, надо, надо. Тебе уже двадцать пять — осталось хрен да маленечко. Вот же бля! А может, так и надо? Может, вот эта самая Темникова и есть выродок неправильный — ошибка природы? Недаром же родовой аристократии в мире почти не осталось».
— Галина Ивановна, — собравшись с мыслями, начала Вика, — а не сохранилось ли у вас случайно каких-либо записей или писем, ну, или иных свидетельств о жизни ваших предков в восемнадцатом веке. Я понимаю, конечно, войны, революции, другие катаклизмы там. Но, может быть, всё-таки…
— Что значит «может быть» и что значит «случайно»? — приподняла бровь Темникова, — это же архив рода. Естественно, всё в сохранности. Причём здесь революции и прочие, как вы выразились, катаклизмы? Всё, что могли, — сберегли, что не получалось, — скопировали. Мои племянники перевели архивы в электронную форму, но и бумажная версия никуда не делась. Это же память рода — как её потерять?
— Великолепно, — воодушевилась журналистка, — а можно на них посмотреть?
— Разумеется, нет, — просто ответила Галина Ивановна.
— А-а, — Вика несколько зависла. Когда она шла на эту встречу, то предполагала, что Темникова вообще ничего не знает о своих предках или что архивы безвозвратно утрачены. Только почему-то ей не пришло в голову, что бабка возьмёт и откажется показывать документы. — Но почему?
— Как это, почему? — Галина Ивановна с каким-то даже умильным восхищением взглянула на девушку. Мол, вот ведь какая дурочка, просто прелесть что такое, — это же семейные архивы, а вы, простите, вот ни разу не Темникова.
— Что, вообще никак? — не теряла надежды журналистка, — мне ведь только одну информацию глянуть нужно и всё.
— Голубушка, — Темникова посуровела, — конечно же, никак. Но вы не отчаивайтесь, просто скажите, что вас так заинтересовало, и если ничего особо секретного нет, я отвечу. На память пока не жалуюсь, да и профильное образование, так сказать, располагает.
— Ну, это длинная история.
— Так и у меня в ближайшие лет пять срочных дел не предвидится. Вы вот что, Виктория Дмитриевна, разлейте-ка нам ещё коньячку, а я пока сварю кофе, да и поговорим уж серьёзно, без шалостей.
Галина Ивановна довольно легко для своих лет поднялась из кресла и отправилась на кухню, давая тем самым Вике время, чтобы собраться с мыслями. Зашумела кофемашина. Странно, к образу Темниковой больше подошла бы классическая джезва и чашечки тонкого фарфора. А впрочем, разговор предстоял деловой и эдакая утилитарность была вполне уместна. Кофе оказался вкусен, коньяк мягок, а Галина Ивановна внимательна и молчалива. Всё это несколько расслабило Вику, успокоило, что ли, и она, уже не дёргаясь, медленно и с подробностями изложила все детали редакционного задания.
А история и впрямь вышла интересной.
Маргарита Львовна Королькова — главред «La Femme», она же — королева Марго, в далёком восемьдесят шестом была просто Ритой, студенткой филфака. И дружила она с Валериком из историко-архивного. Ну, как дружила? А впрочем, неважно. Так вот, Валерик этот, живо интересовался историей российского дворянства. Хобби такое у парня было, что тут скажешь. И, как полагается увлечённому человеку, при каждой встрече, считай — свидании, он фонтанировал датами, именами, интересными фактами. Рита всё это стоически выслушивала, тем паче Валерик был неплохим рассказчиком. Историй было много, но вот одна Рите почему-то надолго запомнилась. Вернее, даже не история, так, любопытный казус.
Обсуждая падение морали дворянства, приведшее к его дискредитации, Валерик, в числе прочего, упомянул об одной нелепице. Дескать, на каком-то родовом кладбище то ли княжеского, то ли графского рода, похоронена собака. Рита усомнилась было, как же так, освящённая земля, православные ценности, ну и всё такое. Валерик на это скривился, мол, имели графья эти ценности вместе с православием. А на фамильном кладбище действительно находится могила с памятником в виде собаки и надписью: «Память за верность». Ну и кто там может лежать? Ясно же, что любимая борзая охреневшего барина. Рита спорить не стала, во-первых, да и пёс с ними, с князьями этими, ну или графьями, неважно. А во-вторых, она как раз обдумывала, как бы поудачнее намекнуть Валерику, что пора бы уже от научных диспутов и прогулок по набережной переходить к поцелуям, да вот хотя бы в подъезде для начала.
