За сими приятными мыслями Кузьма Ермолаевич не заметил, как мажордом подошёл, да тихо, так что ажно напугал, стервец. А было чего напугаться, было. Купец-то думал, что у князей сиятельных в мажордомах муж степенный быть должон, внушительный. А сей персонаж, он конечно внушает, спору нет, но не то, что ожидалось. Рожа дикая, на немецкий манер бритая, варнацкая до невозможности. И вот как такую страхолюдину господам показывать? Впрочем, то дело княжье, нравится им зверюгу эдакую в дому держать и пусть их.
А меж тем, вслед за мажордомом, Нифонтов наверх поднялся да, постучавшись, в кабинету вошёл. Горница сия, надо признать, впечатляла: просторная, удобная и обставлена со вкусом. Стены тканью дорогой обиты, мебеля заморской работы, резные красивые. На столе прибор для письма из малахита выточенный.
Эх. Купец бы и себе такую кабинету завёл, да не по чину пока.
А за столом, вот удача-то, не князь восседает, а вьюнош несмышлёный. Ну, это он погорячился конечно же, не бывают княжеские дети несмышлёнышами. Но всё же, всё же. Одно дело с князем беседовать, и совсем иное с сынком евойным. А про княжонка Кузьма Ермолаевич слыхал, как не слышать. Мот, кутёжник и задира, вот три слова, коими молодого Темникова описать можно. И уж ясно, за какой надобностью он купца к себе призвал — денег попросить хочет. Видать, тятенька содержание урезали. Другой бы призадумался, давать ли такому-то гулёне, но не Нифонтов. Нет, шалишь. Кузьма Ермолаевич завсегда наперёд мыслит, на першпективу.
Оно ведь как? Это сейчас княжонок молод да глуп, а вырастет да опыту наберётся? Вот то-то же. И вспомнит тогда, кто ему в лихую годину помощь оказал. Да если и не так, ежели не поумнеет, батюшка его всё одно прознает, кто в делах сыновьих поучаствовал. А благодарность от князя это не овца чихнула.
В мыслях сих его сам княжич укрепил. Поприветствовал купца учтиво, как младший старшего, говорил вежественно, самолично, не чинясь, наливки стаканчик предложил да белорыбицы в закусь. То есть вёл себя, как человек, что одалживаться собрался, но перед тем заимодавца расположить к себе хочет. Ну-ну, Кузьма Ермолаевич беседу-то поддерживал да сам посмеивался над сиими наивными маневрами.
Пока разговаривали, в дверь постучали, и мажордом страхолюдный нового гостя привёл. Да не абы кого, а Лаврентьева Пантелея Ильича, компаньона и друга Нифонтова. Да что там друга, почти родича.
Как-то беспокойно стало вдруг Кузьме, дело по которому княжич их призвал непонятным чем-то оборачиваться начало.
И Лаврентьев, дружище, глазами растерянно поводит тоже, поди, в сомнениях. А княжич переменился враз, ну да, княжич, княжонком его язык теперь назвать не повернётся. Взгляд у вьюноша уж не ласковый стал, а тяжёлый, давящий. От которого сбежать хочется. Да как тут сбежишь, коли в дверях зверюга эта в обличье человечьем застыла.
— Лизка! — чуть повысил голос Темников, и откуда-то из неприметной дверцы девица показалась.
Сама страшная, тощая да рыжая. Вот как специально княжич таких страхолюдин на службу себе подбирает. Девица ворох бумаг с собою притащила да на стол их аккуратно стопочкой выложила.
— По воле ея императорского величества, — ровным голосом заговорил княжеский отпрыск, — Елизаветы Петровны, я, наследный княжич Темников Александр Игоревич, жалован правом вести сыск, допрос, а буде надобно и суд по делам разбойного приказа касаемым. Об чём императрицею был составлен решкрипт, — и он прихлопнул ладонью футляр весь сургучными печатями облепленный, — сие вам ясно?
Купцы одновременно кивнули.
— Далее ты давай, — распорядился Темников и глаза прикрыл.
Рыжая приосанилась, мордаху важную скорчила и, удерживая бумаги на вытянутой руке, принялась читать. «Допросные листы Ерёмы Мальцева да жены его Прасковьи, касаемо дел ему известных, в коих купцы гильдейские Лаврентьев да Нифонтов замечены были».
У Кузьмы Ермолаевича в глазах потемнело, а в уши кровь так гулко забухала, что всё девкой сказанное, он через раз слышал. То цельную фразу выхватит, то слова по-отдельности.
«… серебра того краденного кабы не полпуда», «… упившись допьяну приказчика харею в бочку с рассолом окунали пока он не помер…», «… купца Игнатьева обманом завлекли и вместе с жонкой евойной в болотине притопили. Опосля же дщерь его малолетнюю в общем зале ссильничали, да увлёкшися удавили от усердия. И, також, в болотину сунули…».
Девка долгонько всё зачитывала, с расстановкою, дабы ни словечка мимо ушей не прошло. А Нифонтов понемногу в разум приходил, и соображать начал, что коли они в особняке беседуют и на дыбе пока не повисли, то у княжича, знать, свой интерес имеется. И можа выйдет откупиться так или иначе.
— Ну так что? Господа из третьего сословия, — поинтересовался Темников, когда рыжая читать окончила, — как мыслите, что с вами будет, отправь я бумаги сии по назначению?
— Каторга, — угрюмо сообщил Лаврентьев.
— Верно, — охотно согласился княжич, — ну, а потеряй я их, к примеру, случайно, да найди их кто-нибудь из старшин гильдейских?
