— Здравствуй, Настенька, — грустно проговорила Ольга, поняв, что разговора по-душам избежать не удастся. — Они тебя принуждают? — проигнорировав приветствие спросила Местникова.
— Кто принуждает, к чему?
— Родители твои, да? — не унималась Настя. — Сговорились с Темниковым и тебя заставляют теперь? Я понимаю — сиятельные князья, древний род, большое состояние. Но всё же, Оля. Сейчас ведь не семнадцатый век, они не могут вот так вот просто тебя принудить.
— Я… — начала было Ольга.
— Хочешь, папенька мой с Николаем Ивановичем поговорит. Объяснит ему, что не можно дочку неволить. Он обижен, конечно, но ежели я попрошу, согласится, наверное.
— Нет! — быстро отказалась Баркова. — Не нужно ни с кем разговаривать.
— Оля, — Настенька, сочувственно взглянула на подругу, — ну подумай о себе, пожалуйста. Да, родителей должно слушаться, но я ведь тебя знаю. Ты, небось, и возразить-то не сподобилась. Не помыслила даже.
«Не знаешь, — подумала Ольга, — никто меня теперь не знает. Я и сама себя не узнаю».
— Вот неужто они не понимают, — не унималась Местникова, — что это дурь княжичу в голову стукнула, блажь? Увидал красавицу да и воспылал сходу. Блажь! А как пройдёт у него сие увлечение?
— Какую красавицу? — не поняла Ольга.
— Да тебя же! — всплеснула руками Настя.
— Я?! Красавица?!
Вот уж кем себя не считала Баркова. Что в ней может быть красивого? Волосья светло-русые, цвету мышиного? Или глаза в оттенках ряски болотной, на солнце выгоревшей? А уж если вспомнить, в каком виде предстала она перед Темниковым при первом знакомстве, то тут не воспылать, тут бежать подалее захочется от эдакой красоты-то. Ольга при воспоминании об обстоятельствах их встречи почувствовала дурноту, и сглотнула слюну, начавшую вдруг отдавать металлом.
— Конечно красавица, — уверенно заявила Настя, — и черты у тебя правильные, и кожа ровная да гладкая, и статью женской не обижена, — она с некоторой завистью бросила взгляд на грудь подруги.
— Так о чём бишь я? Ты подумай, может всем миром да уговорим твоего батюшку?
— Не нужно, — осторожно качнула головой Баркова — тошнота не унималась и сглатывать приходилось всё чаще, — я сама.
— Сама поговоришь? — уточнила обнадёженная Настенька.
— Нет. Я сама за него выйти хочу.
— За Темникова?!
— Разумеется. Можно подумать, у меня тут очередь из женихов собралась!
— Но… почему? Почему ты вдруг передумала? — недоумевала Настя. — Ты же за Илюшу хотела.
— Не хотела, — зеленея лицом, выдавила Ольга, — то родня так порешила, а я не перечила. А за Темникова…
Не договорив, она опрометью бросилась из беседки и склонилась под смородиновым кустом.
«Господи, как не вовремя-то, — мелькнула у неё мысль, — как стыдно»!
— Что с тобой, Оля, — забеспокоилась Местникова, — тебе плохо? Ты больна?
— Всё хорошо, — отдышавшись и утерев лицо платком Ольга вернулась на скамью, — ничего страшного — так бывает.
— Бывает… — задумчиво протянула Настя, внимательно и настороженно осматривая её фигуру, — и давно?
— Что? — в глупой попытке протянуть время, она с тоской разглядывала потемневшее от непогоды дерево беседки
— Давно у тебя это недомогание?
— Недавно, — тяжело вздохнув, Ольга и встретилась взглядом с изучающим прищуром Местниковой.
— Недавно, — искривив губы в злой усмешке, повторила Настя, — с лета, поди? А вы, Ольга Николаевна, скоры умом, как я вижу. Быстро сообразили, в чём выгоду заиметь можно. Конечно, куда нам худородным до сиятельных князей! И как только рискнуть-то осмелились, а ну, не признал бы Темников ребёнка, что бы тогда делали. Или для Барковых в порядке вещей бастардов плодить.
Ольгу словно по затылку огрели, и перед глазами всё поплыло, так подействовали на неё злые и несправедливые слова единственной подруги. От обиды она даже задыхаться стала. И ведь не объяснить ничего, не оправдаться. Нельзя. Ольга почувствовала, как в уголках глаз собирается влага — за последний месяц плакать уже вошло у неё в привычку.
А Настя не успокаивалась, продолжая сыпать обвинениями и гнусными догадками. Баркова, в растерянности смаргивая слёзы, просто не понимала за что. Не понимала и не узнавала всегдашнюю добрую и понимающую Настеньку.
И опять, как всегда в минуты душевного раздрая, ей захотелось успокаивающих Лизкиных объятий, захотелось, чтобы рыжая погладила по голове, утешила, защитила. Чтоб, насмешливо морща нос, посмеялась над горестями да разъяснила, что беда та и не беда вовсе, а так, мелочь. Пустая безделица. Ольга прикрыла глаза, пытаясь представить, что Лизка уже здесь, рядом, и будто увидела себя со стороны. Слабую, зарёванную, жалкую. Себя, без малого сиятельную княжну Темникову, склонившую голову и вздрагивающую от злых слов теперь уже бывшей подруги. А после представила, что её такую увидит Александр Игоревич. Представила и ужаснулась. Теперь-то наверняка она не дождалась бы уважения и одобрения в его взгляде. А оно ей было нужно, не меньше чем сочувствие в Лизкиных глазах. Ей бы удивиться, отчего мнение почти незнакомых людей стало значить для неё больше, чем мнение родных и с измальства знакомых, да не ко времени.
