Из Москвы выехали поутру, когда серый рассвет только разгорелся в сыром осеннем воздухе. Зябкая туманная морось мелкими капельками оседала на одежде путников, на лошадиной сбруе, на коре деревьев, и оттого в неверном утреннем свете, казалось будто господь в великой щедрости своей облил тварный мир мишурой серебряной. Принарядил его к празднику.
Впрочем, Темникову на красоты сии было начхать, он кутался в тёплый кафтан, и поглядывал вокруг насуплено и недовольно. Да ещё и шмыгал носом не аристократически, рукавом утираясь. Лизка с Лукой держались чуть поодаль, заговорить не решаясь: изведали уж на собственном опыте что хуже прихворнувшего княжича ничего и быть не может. Его сиятельство Александр Игоревич при малейших признаках недуга делался вовсе невыносим. Более раздражительного, склочного и капризного человека, поди, найди ещё.
И без того паскудное, настроение княжича окончательно испортила нелепица на выезде из города приключившаяся. Баба какая-то, немолодая ужо и виду мещанского, из проулка вывернула, да с криком «Сынок, Никитушка!», за стремя Темниковского мерина ухватилась. Княжич глянул на неё сверху, засопел надменно-простуженно и отворотился недовольный. А баба та стушевалась, глазами слезливыми забегала, отступила на полшага.
— Прощения просим, ваше благородие, — губами трясущимися вымолвила, — обозналась я.
— Сиятельство, дура! — прогудел Лука, приблизившись, — Перед тобой, убогая, сиятельный княжич Темников Александр Игоревич.
— Темников?! — отшатнулась баба, — Ну да, ну да, конечно.
— Блаженная, — заключил Лука, — дорогу дай, ну!
А княжич ничего не сказал. Пнул мерина пятками, да дальше поехал. И только Лизка, оглянувшись, увидела, что мещанка та так и стоит на дороге и вослед им глядит задумчиво.
Пообедали и лошадям роздых дали в корчме придорожной. Ну как пообедали? Темников вяло поковырял в блюде с капустой тушёной, да и бросил сие занятие. Лишь вина горячего спросил и цедил его потихоньку. Лизка заикнулась было что, коли княжичу неможется так может в Москву возвернуться стоит но, его сиятельство так глянул что девка едва язык себе не откусила. После роздыху дальше тронулись, вёрсты копытами мерять. А погода, будто под настроение Темниковское подстраиваясь, всё портилась и портилась. К вечеру, мерзость мокрая, что с небес оседала и вовсе в дождь превратилась. Мелкий, зябкий, надоедливый.
Впрочем, к месту ночлега добрались они без особых сложностей. В дне конного пути от Москвы несколько крупных сёл встречалось, но княжич завсегда в этом останавливался. От иных оно отличалось наличием сразу двух постоялых дворов, на обоих выездах и Темников по обыкновению направился ко двору Прошки Лузгина, что ото всего села наособицу стоял.
Прошка, мужик солидного возрасту, рябой да лысоватый, расстарался дорогих да частых гостей привечая. И стол накрыл, не раздумывая, всё как княжич любит, и комнаты приготовил, в коих они не по разу уж останавливались. Бестолку всё. Княжич с тарелки поклевал уныло как цыплак дохлый, и вновь вина горячего с мёдом потребовал. Лука и вовсе к еде не прикоснулся, лишь смотрел на Александра Игоревича вопросительно. В конце концов, Темников не выдержал и прогундосил, рукой махнув, — Лошадей проверь да и ступай себе.
— Благодарствую, княжич, — вскочил на ноги Лука, — не сомневайтесь, ваше сиятельство, всё проверю и поутру на месте буду.
— Иди уж, — отмахнулся княжич, — моё сиятельство отпускает.
Лизка хихикнула, нравилось ей дядьку Луку таким видеть. Варнак, вишь, в каждом селе, где они заночевать останавливались, по вдовице себе завёл и посещал их при всякой возможности. И то сказать, мужик он ещё не старый, чай бабу обиходить сумеет. Мошна у него не сказать, чтоб тугая шибко, как у купца какого, однако же, и гостинца детишкам завсегда принесёт, и бабе на хозяйство деньжат подкинет. Да много ли надо, им клушам сельским, чтоб мужик не злой приласкал, да чтоб детвора не голодовала. Лука с сиими задачами управлялся в лёгкую. Княжич даже шутил, когда в настроении был, конечно, что, дескать, перекрестит Варнака в муслимство, да и оженит на всех тех бабах единовременно. На что дядька Лука лишь глаза закатывал, и пенял княжичу, что он де смерти его добивается, лютой да мучительной от головы разрыву.
Лизка поначалу удивлялась было, как, мол, так? И лицом Варнак дик да страшен, и слова у него лишнего не выклянчить, а бабы-дуры в очередь за ним выстраиваются. И даже, (Лизка то доподлинно ведала) косы друг дружке драть сподобились. Но то поначалу было. А после, поколесив с дядькой по просторам Руси-матушки, пообвыкшись поняла что баб в Луке приманивает. Надёжный он, как воротный камень. Не красив да не изящен но… надёжный, словом.
