И девка послушалась, — ещё раз пару раз мощно, размашисто тазом двинула, да рухнула вперёд, мыча что-то невнятное. А руки в стороны раскинула, будто бы невидимое что-то оттолкнуть вознамерилась, но так до конца и не решилась.
Ольга тихонечко ступила назад, и дверь за собой притворила. А после развернулась и, всё больше вскипая с каждым шагом, понеслась по коридору в свои покои. Когда же захлопнула дверь своей комнаты, внутри неё уже бурлил котёл и чудной смеси смущения, злости и дикого, непонятного возбуждения. Княжна рухнула в свою постель и заколотила кулачками по перине, в бессильной ярости. Связных мыслей, на тот момент, в голове не осталось: одни обрывки возмущённые.
Всю ночь она металась по кровати, окончательно ее, разворошив, и пыталась утихомирить давящее, больное чувство, что чёрною жабою обосновалось у неё в груди. И другое — томительно-тянущее, что поднималось от чресел, да заставляло мучительно выгибать позвоночник.
Ольга не понимала что с ней, не понимала чего хочет: — закричать, расплакаться или попросту уснуть и ничего не помнить. И даже, в последние дни, на страшном суде, она не смогла бы ответить кого видела перед, до боли зажмуренными, глазами, когда с исступлением зажимала меж ног пуховую подушку.
А едва на дворе засерел осенний Питерский рассвет она сорвалась с кровати. Не выспавшаяся, встрёпанная, злая. Сорвалась и, накинув халат, ринулась к выходу из опочивальни, с одною лишь мыслею: — «Вот сейчас-то я уж всё выскажу».
Что именно хотела высказать Ольга, и кому, она не осознавала, но желание действия оказалось таким сокрушительно-сильным, таким всепоглощающим, что усидеть на месте было никак не возможно.
Княжна пронеслась по коридору, распахнула дверь, затем другую и, неожиданно уткнулась лицом в плечо, вышедшей навстречу Лизке.
Ольга, от неожиданности, охнула, отшатнулась, попятившись. Но, удивительно сильные, руки обхватили её, а хриплый, со сна, голос участливо произнёс — «Осторожнее, барышня. Куда это вы так заполошно-то, никак случилось чего?»
Лизка выглядела встрёпанною, сонною и довольной. От неё одуряюще ласково пахло теплом, лавандой и ленивою пододеяльной негой. Ольга, невольно, втянула этот запах, задохнулась в нём, а потом, вдруг спросила, — Лиза, а откуда у тебя шрам на спине. Спросила и рот ладошками зажала, сообразив что именно брякнула. Глаза рыжей расширились в удивлении, а после в них заплясали знакомые огненные чёртики, лукавого понимания.
— Так это, барышня, неуклюжая я больно, вот и упала не удачно. Да ещё и чуть имущество ценное не испортила.
Июнь 1745
— Ай-ай-ай, — верещала Лизка резаным свинёнком, — дядечка Лука, не надобно! Ай, больно!
А ведь день так хорошо начинался.
Ещё в вечеру, как до постоялого двора доехали, Лизка прислугою из богатого дому выглядела. А уже утром княжич велел ей платье дворянское вздеть, да волосья, в причёску высокую, уложить. И не токмо велел, он ещё и помог с одеванием да укладкою — сама бы девка в жизнь не управилась. Один корсет чего стоит — придумка сатанинская. Так что, в зал едальный, спустились уже молодой дворянин со спутницею, кровей благородных, и чёрный кафтан княжича прекрасно гармонировал с лазоревым платьем Лизки.
Поснедали чинно, с расстановкой, девка все знания свои, касаемо этикету застольного, показала, за что кивком одобрительным одарена была. Ну а далее в карету погрузились, да на торг отправились.
Ох, не так девка себе торги представляла, ох не так. Ранее то, батюшка, бывало, брал её с собой на ярмарку, не часто, но случалось. И то посудить, неча бабам на торгу делать: одно баловство от этого и разорение. Им же, бабам энтим: то плат цветастый на голову подай, то висюльки какие-то непотребные, а то и вовсе такое, о чём честному мужику думать грех. Словом никакого проку от бабья на торгу не предвидится. Даже когда баба та маленькая, макушкой по колено.
Ну, так вот, из прошлого опыта Лизка помнила возы да прилавки, крики торговых людей и ругань покупателей. Ожидала увидать вездесущих лотошников и разбитных коробейников, дударей послушать, да на скоморошьи пляски полюбоваться. Думала что и ныне так же будет. Ан нет. Не так.
На ярмарочную площадь карета не поехала, в другие улицы завернула. И тут ужо началось. Какие-то лавки, обходительные приказчики, взволнованные хозяева. Лизку мяли, обмеряли, за ноги щупали. Раскидывали на столах отрезы тафты и батиста, перьями яркими перед носом размахивали.
Девка краснела и смущалась от такого внимания, но стойко боролась с желанием убежать отсель подальше. Наряжаться она, конечно же, любила, но не в такой суете. Однак княжич велел вести себя достойно и образу соразмерно вот она и старалась, а после и сама во вкус вошла. А уж когда к златокузнецам завернули, у девки и вовсе глаза в стороны разбежались и руки ажно затряслись — так захотелось всё примерить да пощупать. И отчего-то, так обидно стало от невозможности весь этот блеск роскошный на себя вздеть, да унести в ларец с гребнями и булавками, что в её комнатке на отдельной подставочке стоял.
