В дела эти подробные да кропотливые Ольга с головой окунулась, вот когда она матушку возблагодарила, вот когда сия наука ей пригодилась. Более скучать ей не приходилось, да что там, и времени-то свободного, не стало. Новая хозяйка не была столь самонадеянной, чтобы сходу распоряжаться, понимала, что маленькое имение Барковых и сложное, разветвлённое хозяйство Темниковых и рядом не поставить, в сложности управления. И оттого училась пока что, да вникала в тонкости. Не гнушалась и у челяди совету испросить, ну а кому как не им все хитрости да ловушки ведать. Тем и заслужила уважение княжеской дворни. Ну, по крайней мере, ей так казалось.
Она, было, и к Лизке с каким-то вопросом сунулась, но рыжая глянула так недоумённо, так растерянно ресницами ржавыми захлопала, что стало ясно — в сих вопросах толку от девки не будет. Проще уж к самому княжичу подойти.
Темников, кстати, на удивление в советах не отказывал, не отмахивался раздражённо, — " мол, сама разбирайся, коли взялась«. Напротив, каким бы усталым и раздражённым не был, завсегда усмирял свой дурной нрав, да объяснял всё в мелочах да подробностях.
А Лизка что? Лизка дурью маялась. Дело в том, что Темников, для дел художественных, итальянского живописца нанял, да в поместье с ними и сослал. Велено было тому художнику портреты молодой княжны писать. Парадный и повседневный, словом, чем больше, тем лучше. Так рыжая, под это дело, напросилась в ученики к сему итальяшке.
Маэстро Джакомо, попервой, ни в какую не соглашался своё искусство рыжей бестолочи передавать. Долго бранился на своём языке, да ручками пухлыми всплёскивал. А настырная бестолочь, бродила за ним хвостом, и ныла занудно. Продолжалось сие непотребство, покуда княжичу склока эта поперёк горла не встала. Решил Темников этот конфликт в обычной для себя манере. На Лизку рыкнул, итальяшке монет сунул и велел учить дуру наглую со всем прилежанием, а коли ничего не выйдет так пообещал обоих плетьми вразумить.
Помогло, разом все сложности разрешились. Лизка-то, к манере княжича привыкшая, разумеет, когда остановиться потребно. А художник, хоть и вольный человек, и княжескому суду, вроде бы как, не подсудный, но решил не проверять сколь крепко слово Александра Игоревича, и учил девку серьёзно да требовательно. Ни каких секретов не утаивая.
И наступили в поместье покой и благолепие. Маэстро Джакомо писал Ольгины портреты, да с рыжей занимался. Ольга потихоньку в дела хозяйственные вникала, и живот ростила, вместе с тем приобретая в походке плавность и солидность.
А Лизка... Ну что Лизка, у рыжей теперь новая блажь в голове играла. По дому она ходила исключительно в малярной робе, в краске извазюканной. Вид имела пришибленный да мечтательный, будто у блаженной. И на слова, к ней обращенные, реагировала с задержкой, а когда и вовсе не замечала. Да еще и малевала про всяк час, оттого встретить её за сим занятием можно было в самых неожиданных местах. Замурзанную, красками да углем перепачканную, но счастливо и увлеченно чиркающую что-то на бумажных листах.
А с середины марта, как итальянец восвояси отбыл, Лизка за картину принялась. Натянула холст на подрамник, отгрунтовала его по всем правилам, и у себя в комнате спрятала. А коли спрашивали, как бы на художества её взглянуть-то, так только бестолковкой крутила, и лишь Темникову видеть сей шедевр, дозволяла. Да еще повадилась перед большим, венецианской работы, зеркалом на полу сидеть, башку рыжую к рядом стоящему табурету прислонив. И малевала себя на отдельных листах, в то зеркало глядючи. Покуда Темникову не надоело на сию скульптуру в центре залы натыкаться, да он не распорядился зеркало в Лизкину комнату перенесть.
К слову сказать, его сиятельство к Лизкиным художествам отнесся очень странно, не сказать загадочно. Вроде и приветствовал сие начинание, а вроде и насторожен был отчего-то. Ольга как-то краем уха (не специально, упаси господь) услыхала что рыжая, каким-то чудом, уговорила Темникова для картины той позировать. И вот что дивно, княжич будто бы и возражал, но как-то вяло, — мялся, аки красна девица, смущался и краснел. А после слово с Лизки взял, что портрет сей никто никогда не увидит. Это при том, что пару портретов его в Питерском особняке висели. Ольга подивилась, конечно, таким обстоятельствам, но не долго: своих забот хватало.
