Меж тем вьюжная зимняя хмарь к концу подходила, всё чаще в окна поместья Темниковых заглядывало мартовское солнышко, всё тяжелей было Ольге носить разросшееся чрево. И всё страшнее было ей в ожидании апрельский дней, в которые наступит срок разрешаться от бремени. Софья обещала подъехать к родинам, поддержать сестренку, но утешало это слабо — страх никуда не девался. Впрочем, сии страхи и сомнения Ольга в себе держала, никак не выказывая. Ведь что толку жаловаться, все женщины через это проходят, и ничего — живы и довольны даже. А ходить про всяк час с унылою миной, да трястись аки жеребенок от мамки отнятый, так это и себе душу измотать, и всему окружению. Потому и старалась она быть веселой да приветливо, рачительной хозяйкой и женой покладистой. И будто бы всё ей удавалось. По крайней мере, Александр Игоревич замечаний не делал, и гости тако же рожи не кривили.
А гости у Темниковых бывали. И помещики окрестные с новой хозяйкой поручкаться заехавшие, и из Питера знакомцы не забывали — при оказии наведывались почтение засвидетельствовать. Тот же Пашка Востряков, как к себе домой захаживал, и без упреждения даже. Впрочем, Павлу Ильичу в сём дому завсегда рады были: удивительно легкий человек оказался. Ольга уж и не понимала, отчего при первой встрече он ей не глянулся.
Но случались и иные визитеры, эти приезжали к княжичу и подолгу в его кабинете разговоры вели. Об чем, не ведомо. Только Темников от тех разговоров то весел делался, то напротив желчен и раздражителен. И гости эти были не сказать что благородного сословия, но Ольга, по примеру княжича, разницы меж ними в обхождении не делала.
Особенно один ей запомнился, уж не знамо и почему. Приехал он вечером, аккурат перед ужином. Сам невысок и в платье поношенном, но держался с достоинством да глядел вокруг не робко, а скорее заинтересованно, будто сравнивая впечатления. Звался, господин сей, Петром Григорьевичем и чем-то неуловимо был похож на самого княжича. Может манерой подбородок к верху вскидывать, а может смуглою кожей. Темников, против обыкновения, гостя за стол подле себя усадил, да всё о делах Московских расспрашивал. Тот отвечал охотно и подробно, а сам всё на княжича искоса поглядывал, будто узнавал и не узнавал одновременно. После, когда мужчины по обычаю в кабинет удалились, Лизка, что за столом прислуживала, пожаловалась княжне что взгляд гостя того лихим ей показался. Впрочем, у рыжей, от занятий её художественных, в голове сплошное кружение сделалось, и оттого мнению девки безоглядно доверять не стоило. Как бы там не было, только поутру Пётр Григорьевич тот уехал, и более о нём не вспоминали.
Так за хлопотами да развлечениями и март прошёл. Весенними апрельскими ароматами в раскрытые окна пахнуло, клейкие листочки на клёнах проклюнулись, а Ольга поняла, что вот ужо и срок ей пришёл.
Февраль 1742
Никитка в тот день ногу повредил, не сильно, просто на крыльце поскользнулся неудачно. Вот и сидел в дому противу желания, а ведь ещё с утра планы у него куда веселее были. Ну, да что уж теперь говорить, день пошел, как пошёл, — сидел Никитка в большой комнате за столом да премудрость книжную постигал. Анисим во дворе обретался, и ударами колуна по мёрзлым полешкам, разряжал сосредоточенную тишину горницы.
Никитка потянулся, хрустнув позвонками, и, морщась от боли в подвёрнутой ноге, направился к печи — дровец подкинуть. В это же время на улице хлопнула калитка, послышались голоса, и с клубами морозного воздуха в дом вошёл Пётр Григорьевич. Никитка бросил взгляд через плечо и замер: очень уж дядя Петя странно выглядел. Треуголка в снегу на сторону сбилась, кафтан расхристан и мокр отчего-то. Лицо у Никиткиного воспитателя бледное и тревожное. Под ложечкой у юнца нехорошо заныло, в предчувствии дурных вестей.
Пётр Григорьевич, тяжело опустился на стул, уронил сжатые в кулаки руки на столешницу, и повёл по горнице невидящим взглядом.
— Сядь, — велел он коротко и замолчал, дожидаясь покуда отрок, кряхтя супротив него устроится.
— Что... — Никитка прочистил горло, — случилось чего, дядя Петя?
— Случилось. Да.
Пётр смахнул на пол треуголку и пригладил мокрые, как и кафтан волосы. Косица его расплелась и оттого чёрные с проседью пряди обвисли неприглядными космами.
— Случилось, — повторил он, пожевав губами. А после, вдруг, резко поднялся, и, прошагав к буфету, вынул из него початую бутылку хлебного вина да две чарки. Молча уселся обратно, молча разлил прозрачную коричневую жидкость. Двинул чарку к отроку и велел, — Пей.
Никитка недоумённо посмотрел на воспитателя, — не то чтобы он спиритус виниа никогда не пробовал, но любителем зелья сего не был. А чтобы дядя Петя, который и сам не водил дружбы со змием зелёным, ему предложил выпить, должно и вовсе что-то дикое приключиться.
— Пей! — повторил его благородие, — За упокой души выпить надобно.
Никитка, махом, опрокинул чарку и просипел, севшим от крепкого голосом, — Чьей души?
Пётр Григорьевич помедлил, налил уже себе только, и, покручивая чарку меж ладоней, уставился на отрока всё тем же отсутствующим взором.
