Покончив с работой, они наварили молодой картошки, уселись в бабушкином доме за стол. Дядя Миша поставил на стол бутылку водки. Разлив по стаканам, спросил:
— Мать, пригубишь маленько?
— Нет, робяты. Вы уж сами.
Бабушка сидела у печки, сложив руки на своем батожке, и, казалось, дремала, слушая разговор. И вдруг — насторожилась. Это после того, как тетя Шура похвалила:
— Картошка-то, мам, у тебя на славу уродилась.
— А с чего ей плохой-то быть? — живо, как в ранешние времена, откликнулась бабушка. — С чего ей плохой быть, если все лето полола?
Помолчав немного, бабушка добавила едва ли не с торжеством:
— Сама.
— Сдавать будешь? — обрадовавшись бабушкиному оживлению, поддержал тему дядя Коля.
— Сдавать. Мишка вон машину прислать обещался.
— Сдадим, мать! В лучшем виде! — подтвердил сын-начальник. — Готовь чулок побольше.
— Чего? — не поняла дяди Мишиной шутки бабушка.
— Чулок, говорю, готовь побольше, чтобы деньги было куда класть.
— Какой чулок! Внучка вон замуж собралась. На платье надо.
Она, Саша, обрадовалась тогда, а сейчас отчетливо поняла: не для себя — для нее пласталась бабушка все лето на огороде. А она, идиотка, на моря укатила, ей, видите ли, нужно было восстановить силы, затраченные на выпускные экзамены в институте.
…Туго натянутое платье на животе чуть заметно зашевелилось: кто-то, еще неизвестный, стучался изнутри, пробовал свои маленькие пока силенки.
И тут бабушка вдруг сказала:
— Тяжело сидеть-то? А ты ляг. Ложись-ложись… Чего меня сторожить.
«Нет, бабушка — это еще бабушка! — с благодарностью думала Саша, укладываясь на диване. — Все знает, все понимает, все чувствует…»
Когда она собралась замуж, подружки дружно завидовали: муж мужем, а ты еще городскую прописку и жилплощадь приобретешь, интеллигентных родичей заимеешь. Шутка сказать: будущая свекровь — преподаватель университета. Это стоит только Саше захотеть — и она вслед за любимым Костей прошмыгнет в аспирантуру… Мать, узнав обо всем, запаниковала: с такими сватами и родниться страшно. А бабушка… Бабушка только и сказала:
— Люди как люди. Нам руками привычней работать, им — головой.
Потом же, наедине, огорошила Сашу:
— А все-таки жить тебе с ними будет трудно!
— Почему, баб? — удивилась она столь быстрой перемене в бабушкиных речах.
— Ты в девках-то сколь просидела? То-то и оно… Одна жить привыкла, все про себя сама решать. А замужем жить…
Бабушка даже помолчала немного — для того, наверное, чтобы Саша прониклась важностью предстоящих слов, и закончила:
— Замужем жить — с мужем все пополам делить. А свекровь да свекора уважать да почитать.
— А как же твое «надейся только на свои руки да разум»?
— Э-э, мила моя… Тут не разъяснишь. Тут уж сама связывай, если сумеешь.
«Я, бабушка, кажется, связала, — думала Саша, засыпая. — Только не знаю вот — прочно ли?»
…В доме шумно и голосисто, и они с Костей сидят во главе стола. Рядом-рядом, близко-близко…
— Горь-ко, горь-ко!..
Родня у Поспеловых большая, от дружного крика стены дрожат. За свадебным столом нет только бабушки — «тяжело уж мне, Саш, не приду».
К бабушке они с Костей только что сходили. Отнесли пирогов, конфет, Костя разлил по стаканам шампанское: «Выпейте за наше счастье».
Бабушка помочила губы в шипучей, пузырчатой жидкости:
— Любите друг дружку. Уважайте. А вот вам и подарок.
Она приподняла край лежащего на столе полотенца, и они увидели… рябиновые бусы.
— Ты не думай, Костюшка — на платье я Саше дала. А уж это так… вдобавок… Чтобы было у вас деток, сколь ягод на этой нитке.
Костя засмеялся:
— Так это не вдобавок бабушка! Это — главный подарок.
…И вот сидят они снова за свадебным столом. На ней нежно-розовое платье (в белом она была вчера, в городе, в первый день свадьбы), и на розовой материи пламенеют рябиновые бусы. Костя смотрит на них и улыбается. И все улыбаются. Костина мама — тоже, только вот… ох, какая сложная у нее улыбка! Что-то она хочет сказать этой улыбкой, но что, что?..
Проснулась Саша от недоумения: как что? Разве она не знает — что?
Поняв, что вопросы свои она задает уже не во сне, а наяву, успокаивается: это теперь она знает ответ, а тогда — не знала. Ничегошеньки не знала… Сидела с рябиновыми бусами на шее, и… Нет, опять не то! Разве она была за свадебным столом в рябиновых бусах? Куда там! Едва они с Костей переступили порог, вернувшись от бабушки, как родня дружно навалилась на нее: сними да сними рябину, бабушка уже старая, чего она понимает. «Разве с такими бусами сейчас сидят под венцом?..»
Она и сняла, и положила бусы в коробку из-под конфет.
Когда в очередной раз навестить мать пришла из Ивановки дочь Шура, Прасковья ее… не узнала.
— Мам, ты что? — тормошила ее Зойка. — Это же наша Шурка.
Но Прасковья глядела пустыми, непонимающими глазами, бездумно переводя их с одного лица на другое. Вскоре у нее вздулся, наполнившись водой, живот, начались боли, и дом огласился сплошным безысходным стоном.