Новых членов Вериной пятёрки звали Павел и Александр. Но друг-друга они называли Паха и Саха – они так кликали друг-друга с тех пор, как только научились говорить. И эти странные имена-клички закрепились за ними в отряде. Они были не просто похожи, они были абсолютными копиями друг-друга. Вернее зеркальными отражениями. У обоих были свёрнуты носы, правда у Пахи – в правую сторону, а у Сахи – в левую, и это было единственной приметой, по которой их уже скоро стали отличать друг от друга.
Странно, но Паха и Саха отнюдь не жили душа в душу, как могло показаться сначала. С детства они валтузили друг друга, ползая по тёмной родительской каморке в своей вёске. Только научившись биться кулаками, первые зуботычины братья посвятили друг-другу. И любой спор по мало-мальскому поводу Паха и Саха обязательно заканчивали кулачным боем до первой крови. С возрастом, конечно, драки у них случались реже, трансформировавшись в беспрерывные ссоры с криками и взаимными оскорблениями. Но в Урочище даже поругаться им не было времени. Лишь на какие-то полтора-два часа до отбоя! И братья во всю использовали эти крупицы свободного времени:
- Ты, Паха, чаго? Прайсцi не можаш, плечы занадта шырокiя адгадава'y? [Бел.: Ты, Паха чего, пройти не можешь, плечи слишком широкие отрастил?]- задирается Саха, лежащий на верхней шконке и специально выставивший колено, чтобы Паха его задел.
- Я цябе не чапа'y [Бел.: Я тебя не трогал], - буркнул Паха, оскалившись в предвкушении своего любимого занятия.
- Як не чапа'y?! Ледзь нагу не вывярну'y! [Бел.: Как не трогал? Чуть ногу не вывернул!].
- А ты свае бацылы да сябе падграбi, а не раскiдвай на 'yсю казарму!
- Гэта 'y мяне бацылы? – спрыгнул со шконки Саха и схватил брата за грудки.
Со стороны ссоры белорусскоязычных братьев были уморительны и стали любимым представлением убров. Как только братья начинали задираться друг с другом, обитатели казармы поворачивались на своих шконках, и, подставив руку под голову, устраивались поудобней, а то и подходили поближе, чтобы ничего не пропустить. Со временем такое внимание стало смущать Паху и Саху, и выяснять отношения они предпочитали потише или в каком-нибудь темном углу.
Вера иногда общалась с Пахой и Сахой в столовке. Она убеждала себя, что ей просто нужно получше узнать новых членов своего отряда. Но всё же порой её стыдила честная и в то же время предательская мысль об истинных причинах её интереса к братьям. В Ментопитомнике она начала, а в Университете закончила переводить «Дзiкае паляванне караля Стаха», а потом, уже не обращая внимание на карандашные надписи, несколько раз перечитала эту книгу. И поэтому она вправе была считать, что в какой-то мере владеет почти забытым языком своих далёких предков. А теперь ей представилось возможным часто слышать этот живой и неожиданно красивый язык. Только теперь она узнала, что «ч» ей надо было читать твёрдо, а «у» с чёрточкой – это почти «в». И Вера, единственная в отряде, кто практически без труда понимала обоих братьев.
Паха и Саха были не ахти какими рассказчиками, но из услышанного она составила определённое представление об их поселении. Там уважали силу, и мужчина, который мог всех побить (в последнее время – кузнец Гробайло) был самым уважаемым мужиком, кумиром подростков, которые им восхищались и в то же время спали и видели, как они его побьют. Мордобойные поединки в вёске происходили по какому-то сложному графику несколько раз в год, но длились «до первой крови», поэтому никого там особо не калечили. Братья уже трижды безрезультатно сходились с Гробайлой, и именно он им нарушил вертикальное положение носов. Впрочем это не мешало им в свободное от тренировок и драк время обучаться у Гробайлы кузнечному делу, помогая ему в кузнице. Они уже готовились, ежедневно дубася друг-друга, к четвёртому поединку, но тут Вера в две секунды развенчала их кумира, мгновенно заняв его место. Веру уважали и Фойер и Паук, но преклонение перед нею Пахи и Сахи переходило все границы. Каким-то образом они узнали её настоящее имя и в первое время обращались к ней: «Цётка Вера», причём в слово «цётка», которым они называли почти свою ровесницу, они вкладывали безоговорочное признание её абсолютного старшинства над ними. Вера сначала просила, потом требовала не называть её тёткой, но до братьев дошло это только тогда, когда после каждой «цёткi» они получали чувствительный удар под дых или по почке.
И всё же культ силы в Гусаках необъяснимо гармонировал с семейным матриархатом. Слово «мацi» и Паха и Саха всегда произносили, понизив голос, как что-то сокровенно-священное. И единственное по чём, вернее, по ком, они скучали в Урочище – это была их престарелая больная мать. Довольствуясь не скудным, но и не очень хлебосольным пайком убров, все свои заработанные муони они первые месяцы передавали в вёску Гусаки.
- Ну а как мать ваша смотрела на то, что вы постоянно друг с другом воюете? – спросила как-то Вера.
