Не добившись от представителей следствия внятных версий, представители прессы напридумывали кучу своих. Утром следующего дня по палисадникам были разбросаны первые газеты. «В концертном зале чудом предотвращена катастрофа!» — вот такие были заголовки, ну и, конечно же, не обошлось без того самого, коронного: «Полиция бродит в потемках». Еннервайн, который проглядывал местную газету за завтраком, стоя за высоким столиком кафе, не мог удержаться от улыбки, хотя обычно с утра он был хмурым и никогда не улыбался. Он разрезал пополам баварскую булочку. Оказывается, одинокий пожилой человек своим полетом с балкона «положил преждевременный конец не только молодой жизни, но и прекрасному концерту», а «некомпетентные и нудные полицейские», как окрестили команду Еннервайна журналисты, «не могут дать ответа ни на один насущный вопрос». Скорее всего в ближайшее воскресенье пианистка повторит выступление.
На первой полосе газеты красовалось фото, сделанное тем самым фотографом, который вчера требовал назад свой фотоаппарат. Это был поистине эффектный кадр, неудержимо притягивающий взгляд. На первом плане находился мужчина, молодой мужчина с черным прямоугольником на глазах, делавшим его лицо неузнаваемым. Но главным в композиции было не лицо, а окровавленные руки. Герой снимка держал их так высоко, как будто бы благодарил судьбу за спасение. Это подтверждал и заголовок соответствующей статьи, набранный гигантскими буквами: «УЦЕЛЕЛ!» И далее, шрифтом помельче, сообщалось: «Одной из жертв как раз оказывают помощь сотрудники местной санитарной колонны». Никто из завтракающих за многочисленными столиками курортного кафе не знал человека с фотографии, и лишь где-то на неведомой Еннервайну крыше, на плоской крыше виллы, на террасе плоской крыши виллы главного врача, сидела слегка рассеянная дама в дизайнерских брюках, пробормотавшая нечто вроде: «Шивельфёрде». Одно вынужден был признать Еннервайн: это был отличный, высокохудожественный стоп-кадр. Полицейский вонзил зубы в булочку и закрыл газету. «Все, что можно, я увидел», — подумал он. Но это было не так. Гаупткомиссар не заметил на фото низенькой женщины, стоявшей далеко за спиной «спасенного». Она нетерпеливо протягивала руки через стойку гардероба в ожидании своей одежды. Руководитель следственной бригады не обратил внимания на эту персону лишь потому, что на ней не было канареечно-желтой ветровки.
Карл Свобода появился на кухне Гразеггеров первым. Как и многие другие представители вида «гомо криминалис», он был убежденным жаворонком. Фриц Харманн никогда не вставал позже шести утра, Буч Кэссиди с удовольствием отправлялся на очередной разбой вскоре после полуночи, Рене Кадиллак перерезал глотки своим жертвам преимущественно на рассвете. Свобода наварил полный кофейник кофе, налил себе чашку, сел за кухонный стол и сделал совсем маленький глоток. Затем встал, осторожно надел кухонные перчатки и протер столешницу влажным полотенцем. Потом вымыл кофейную посуду, не забыв ополоснуть саму бутылку с моющим средством, после чего вытер слив раковины тряпкой, почистил ту конфорку плиты, на которую ставил кофейник, и протер все краники и кнопки, к которым прикасался.
— Сакра, сакра! — ругался он.
Встав на колени, оригинал принялся надраивать пол бумажной салфеткой, смоченной в уксусе. Тут появилась хозяйка в халате и остановилась в дверях, с интересом наблюдая за действиями гостя.
— Доброе утро, Свобода. Скажи, пожалуйста, что ты делаешь?
Тот прекратил движения и поднял голову:
— Доброе утро, Урзель. Видишь ли, кухню можно намывать хоть до обеда, но все равно здесь могут остаться следы, которые приведут сыщиков ко мне.
— Зачем же ты в таком случае этим занимаешься?
— Просто так. Упражнение на концентрацию внимания. Нечто вроде тайцзи для объявленных вне закона.
Он аккуратно расстелил перед собой мокрую тряпку, сложил руки лодочкой и нагнул голову.
— Уничтожай все следы твоих деяний, но знай, что всякий раз останется какая-нибудь песчинка, которая выведет на тебя. Сизиф, книга восьмая, стих девятый, — произнес Свобода по-проповеднически нараспев и с австрийским акцентом.
На кухню, зевая, вошел Игнац.
— Сизиф — это тот, которому птицы клевали печень? — осведомился он.
— Вечно ты думаешь только о жратве! Нет, печень здесь ни при чем. Сизиф — это тот, который с камнем. Катил его в гору, а тот снова падал, и так до бесконечности.
— А почему, собственно?
— Кара богов. Сизиф так надежно упрятал в темницу бога Танатоса, то есть смерть, что люди перестали умирать.
— Да, для нашего бизнеса это было бы губительно, — заметила Урзель. — Но слушай, Свобода, может, хватит елозить тряпкой?!
Игнац устроился за кухонным столом.
— Ты уже вернулся с прогулки? — непринужденно поинтересовался он у гостя. — Где же ты был вчера?
