– Они никого не предавали, они меня кормят, и деньги дают, и даже улыбаются мне. И вообще – у каждого человека свой кусочек правды.
– Вот это новости! И у Гитлера, может быть?
– У каждого.
– И у тети Люси?
– И у нее.
– И ты ее простила?
– За заявление – да.
– А за что «нет»?
– За дядю Стасю. Она его не любила, зачем же было выходить замуж!
– А почему ты за него не вышла?
– Он не звал.
– Вот и Сева меня не позвал.
– Я не знаю, что делать. Раньше думала – надо ждать. Вот и дождалась тетю Люсю.
– А почему ты назвала меня Леной?
– В честь Ленина.
– Хватит шутить.
– Я не шучу. Я люблю добрых людей, а он всегда так по-доброму улыбается с портретов. Ну и еще в честь Елены Троянской, потому что она была самой красивой женщиной на свете. А почему ты вдруг об этом спросила, думаешь, как назвать свою дочку?
– Сына.
– Ну и какие варианты?
– Владимир, в честь Ленина.
– Хватит шутить.
– Он будет наполовину кубинцем.
– Здорово! Тогда назови Федей.
– В честь Фиделя? А отчество?
– Вот с этим трудно. Вы-то у меня все Александровичи и Александровны, а у тебя имя не универсальное.
– А почему тебя назвали Александрой?
– В честь Пушкина, я же с ним родилась в один день. И акушерке показалось, что я на него похожа. А как зовут твоего кубинца?
– Серхио.
– Тогда Федор Сергеевич. Студент?
– Нет, моряк.
– Романтично. Жаль, что ты не выучилась.
– Успею еще.
– Вряд ли. Скорее будешь бродяжничать, как я. Раньше так можно было, но советская власть это запрещает.
– А почему ты бродяжничаешь?
– А почему ты не пошла сегодня в общежитие?
– Просто хотела погулять.
– Вот и я просто гуляю. Если хочешь – пойдем обратно в Лавру, там никто не спросит, что мы делаем.
В ночь с 8 на 9 июля они прогуляли до шести часов утра, пока не начали ходить троллейбусы. Ленка тогда видела маму в последний раз. Они бродили в молочном свете белой ночи мимо могил, вокруг церкви и вдоль невысокого длинного желтого домика, на одной из дверей которого был приколот тетрадный листочек, на котором Ленка могла бы, если бы обратила на него внимание, прочитать «Православная духовная семинария». Все окна этого домика были погашены, но Сева не спал, он молился до шести часов утра за Ленку, за то, чтобы она была здорова и счастлива, и чтобы она его поняла, простила и отпустила, потому что он хочет и может посвятить всю свою жизнь служению Господу.
В шесть часов утра 9 июля 1977 года Ленка с мамой вернулись на троллейбусе к Московскому вокзалу, откуда Ленка пересела на грохочущий в утренней субботней тишине трамвай, а мама пошла пешком до своего дома на Фонтанке. В квартире Африкановых-Нежновых все спали, кроме дяди Стаси. Когда Александра Африканова крадучись открыла своим ключом свою старую дверь в коричневой обивке, которую делал ее отец; Станислав Нежнов, сияющий и смущенный, зашептал ей в прихожей: «Я давно Вас жду», – и протянул голубой бумажный прямоугольный листочек – пригласительный билет на концерт студентов Ленинградской консерватории на 2 лица.
«Люся уехала в деревню, у нее отпуск. Концерт в воскресение. Вы должны пойти, там будут играть Ваши дети, не уходите, пожалуйста, никуда до завтра, останьтесь в комнате, мы с мальчиками принесем Вам все, что попросите», – с этими словами Станислав Нежнов протянул ей мягкий бумажный сверток. Александра воткнула в скрепу висящего в прихожей зеркала пригласительный билет и развернула его. В свертке оказалось темно-синее кримпленовое платье с тремя серебристыми пуговицами. «К нему нужны туфли», – строго и деловито произнесла Африканова. Станислав подал ей стоящую рядом на табурете коробку.
В 49 лет с диагнозом «алкоголизм» Александра Африканова оставалась красивой. В концертный зал консерватории они со Станиславом Нежновым поехали вместе. Всю дорогу оба молчали. На площади Труда Нежнов предложил выйти и пройтись до Театральной пешком, так как у них еще оставался небольшой запас времени. На мосту через Мойку Нежнов остановился.
– Я знаю, что это невозможно, но я должен попросить прощения.
– Хорошо.
Нежнов помолчал, собирая остатки решимости, и голос его зазвучал даже чуть громче:
– За себя и за Люсю.
– Хорошо.
– Ничего хорошего нет в том, что случилось, но оно случилось.
– Да.
– Ваши дети – это Ваши дети, но…
– Но они и Ваши тоже, я понимаю.
– Нет, дело не в этом, а в том, что они смогли пережить то, что случилось…
– Не все. У меня их было четверо, а Вы говорите только про двоих.
– Да.
– Впрочем, никто не знает, что было бы, если «бы». Наша семья изначально была карточным домиком.
– Почему бы Вам не…
– Нам пора.
