Ромка знал, что дальше будет запой, потом ему на работу позвонят из вытрезвителя. Но ему позвонили не скоро и из другого места. Мать было трудно узнать, но с кольцом и серебристыми пуговицами ничего не случилось. Ее нашли рабочие, очищающие реки и каналы. Ромка вернул ее прах в Фонтанку, а потом долго думал, как сказать об этом братьям и сестре, и решил не говорить ничего, пока они сами не спросят.
Близнецы приехали к нему в конце августа, когда вернулись вместе с четой Нежновых из их одноименной деревни в Кингисеппском районе. Петя и Коля еще с первого посещения девять лет назад полюбили это тихое место, где можно было купаться и рыбачить на реке Систе и жить по очереди в трех домах общих родственников дяди Стаси и тети Люси. Вернувшись в Ленинград, они поняли, что мать не появлялась дома по слою пыли на всей мебели.
Когда Ромка увидел на пороге своей комнаты озабоченных и загорелых Петю с Колей, он сразу понял, что их привело и почему так поздно. Он попросил жену поставить чайник, проводил братьев в общую рукомойную, а потом достал из стенного шкафа коробку со свидетельством о кремации и тремя серебристыми пуговицами, которые он попросил срезать на память. Кольцо же так и пошло с ней вместе из воды в огонь и обратно. Маленький Саша с интересом следил за его действиями из своей кроватки. Увидев пуговицы на столе рядом с чайными чашками, близнецы тоже все поняли. Африкановы вообще отличались сообразительностью. Ромка сказал, что одну пуговицу он хотел бы оставить себе на память, а одну передать Ленке, таким образом, на них двоих остается тоже только одна. Коля быстро согласился и спрятал пуговицу в свой карман. А Петя понял, что он отдаст ее Нежнову. Потом Петя предложил Ромке взять из их комнаты все, что он захочет: посуду, книги, фарфоровую русалочку. Но Ромка ответил, что все необходимое у них есть, а лишнее держать негде. Они пили чай с мятными пряниками. «Как в тот самый вечер», – заметил Коля, и Петя с Ромкой поняли, в какой, а Ромкина жена решила, что ей это знать не обязательно. Маленький Саша улыбался. Ему не часто доводилось видеть гостей.
В первые выходные декабря Ромка поехал к Ленке в общежитие. Он боялся себе в этом признаться, но когда матери не стало, особенно после того, как об этом узнали братья, он почувствовал облегчение. Он видел, что близнецы приняли и пережили прошлое, что их настоящее понятно и будущее определено. Теперь ему предстояло беспокоиться только о Ленке. Он знал, что у нее сильный, но скверный характер, что заставить ее что-то сделать невозможно, а остановить очень сложно. Разговаривать с ней серьезно было мучением: она, как и мать, пожимала плечами, смеялась, закатывала глаза, и было совершенно непонятно, о чем она думает и думает ли вообще. При этом мать в трезвом состоянии была хотя бы загадочно-красива, Ленка же выглядела просто маленьким чертиком.
Предупрежденный матерью о том, что Ленка задумала в декабре какую-то авантюру, он ехал, готовясь к бою. Вытянутое двухэтажное здание общежития на пересечении Лиговского проспекта с железнодорожной веткой выглядело кисло и неприветливо, зима началась не мягко, и день не был солнечным. Вахтерша с колючим и хитрым взглядом была похожа на постаревшую Ленку.
– Я пришел к Елене Африкановой.
– Спохватился, что ли?
– Что с ней?
– Ничего, живет.
– Я могу к ней пройти?
– Нет. Сама выйдет, если захочет.
– Я – ее брат, Роман Африканов.
– Да-да, сиди здесь, никого не впускай, сейчас позову.
Ленка появилась через 10 минут, улыбающаяся, в коричневом зимнем пальто, темно-зеленом вязаном берете и валенках с калошами. Ее горб был заметен едва-едва, но все равно вся фигура выглядела нелепой. А лицо, когда она улыбалась, было приятным, дружелюбным и веселым. Она дружески обняла брата, потом взяла его под руку и повела к выходу.
– Почему мы идем на улицу?
– А где еще нам поговорить? У меня же две соседки в комнате, а по коридору всегда кто-то шастает, да и ходить лучше, чем стоять, для разговора-то.
– Там холодно.
– А мы вдоль домов пойдем, тогда ветер не так задувает, на канал не сунемся, а по улице рядом со стенами – почти как дома.
– Я бы не сказал.
– Да ты просто в трамвае замерз, а сейчас пешком разогреешься. Хочешь, я тебе валенки принесу? Нам на работе выдают, там у нас точно колотун. Я могу попросить у кого-нибудь на часик, а?
– Не надо. Пешком разогреюсь. Мать сказала, что ты что-то задумала в декабре?
– А как она?
– Про нее потом. Что задумала?
– Ничего уже. Я передумала.
– Точно?
– Пока да.
– Что еще за «пока»?
– Пока не выучусь на какую-то приличную профессию, чтоб не так легко было выселить из общежития, и вообще, чтобы уважали больше, как тебя.
– Молодец! Ты не хитришь? Зубы мне не заговариваешь?
– Нет. Я уже в вечернюю школу хожу.
– Ого!
– Ну, а ты как? Как малыш?
– Скоро год ему, но он еще не сидит. Это плохо. Погремушку только одной ручкой научился держать, а вторая пока не работает. Ему делают массажи разные, но, может быть, ему будет не так просто, как другим.
– Вы не отчаивайтесь. Сева, мой друг, вообще должен был умереть в детстве, а ничего, живет.
