Тёмные глаза равнодушно, с лёгким брезгливым недоумением, скользят по находящемуся в полузабытьи узнику. Алое на чёрном, металл и кровь — они всем к лицу. Узкий подбородок, впалые, разорванные ранами бледные щёки — яркий белый штрих, гармоничный контраст на чёрно-багровом полотне. Скорбная эстетика смерти.
А отступник красив — даже сейчас, искалеченный, грязный — красив той горькой, ломкой и страдальческой, красотой, какой обладает первый весенний цветок, не ко времени пробудившийся среди снегов и обречённый на скорую, мучительную гибель. Изящные, хрупкие пальцы музыканта и скульптора — изломанные стебли тростника: тяжелые стальные оковы на тонких запястьях кажутся изысканным украшением. Утончённое, бледное до прозрачности — стражник, повинуясь лёгкому кивку, вздёргивает узника за волосы, заставляя поднять голову — лицо, мягко очерченные губы. Спутанные волосы — густая тёмно-медовая волна, даже кровь и грязь не в силах до конца скрыть природного оттенка. Веки с густыми ресницами слабо вздрагивают: вот-вот явь призовёт к себе, вырвет из краткого спасительного забытья.
А глаза наверняка будут зелёными — о, он знает эту породу: вырождающаяся кровь Лоссарнаха и полынь Роханских степей… Он мог бы послужить великолепным образцом для какой-нибудь картины; глупец, неудачливый бунтарь, отступник, осмелившийся перейти на сторону сгинувшего, давно поверженного Чёрного Властелина.
…А замершие в испуганном ожидании воины не узнают, никогда не узнают, как вздрогнул от давно забытого страха первый Советник, увидев отнятый у пленного перебежчика кинжал. Алые капли — кровью на…
чернёной рукояти. Колдовской танец теней: гибкие чёрные тела…
…переплетающиеся в древнем, как сама Тьма, узоре. Прямое лезвие, холодное, тускло сияющие, помнящее прикосновение руки…
…того, кто ушёл.
Трофей торжествующих победителей, вынесенный из руин Чёрной Крепости. Стражи Границы благоговейно молчат: гнев Советника свят и прав — как посмела рука отступника коснуться реликвии, священного свидетельства победы сил Света?
…Гнев советника: возвращённый дар — не брата — врага! Принятый дар — не от него принятый; и огнём и желчью жжёт не утихшая за века обида и ревность. Как посмел — смертный — притронуться к тому, чего касались Его пальцы?
И нет пощады неудачливому беглецу; и нет надежды в бледном лице, и дрожат опущенные густые ресницы, скрывая — страх? Упрямство? Не смотрит в лицо — о, эта проницательность, свойственная Эовин, Белой Деве Рохана! Посмей отступник поднять глаза — лопнула бы стальная струна выдержки, и — он был бы страшен, гнев Советника, ярого ревнителя древней славы Гондора.
Ударить, сломать, растоптать — но молчит пленник, и дрожат ресницы, скрывая дерзкие глаза, и с почтением смотрят воины на исполненного праведным гневом Советника.
Советник усмехается собственным мыслям; улыбка — спазматическим оскалом — и бросает протокол обратно на стол.
— Добить и выкинуть, — равнодушно приказывает он ожидающему приказа стражнику.
И, сквозь зубы — оправданием? Укором?
— Дурную траву надо рвать с корнем…
И, словно разбуженный его голосом (тоном? Словами?), пленник вдруг медленно поднимает голову.
…Глаза были не зелёные. Светлые, в синеву — как ранняя, предвечерняя звезда. И голос — слабый, сорванный, едва слышный:
— Это всё-таки — ты… Я не верил… Надеялся… что ошибся…
Уже всё простивший взгляд. Взгляд — уже с той стороны жизни.
И стражи вздрагивают, когда Советник вдруг отшатывается назад, и на ухоженном равнодушном лице отображается — страх?
…А он — смотрит, не в силах отвернуться, давя в себе вопль ужаса. Не узнавая — вспоминая — то, чего не может быть, не имеет права быть.
А прозрачные глаза, не отрываясь, скользят по его лицу, словно пытаясь найти в нём что-то, лишь ему понятное, и серебряные звёзды заливает горечью:
— Значит, это ты стоишь за войной с Харадом… Опять — ты… Почему?..
Не голос — сорванный стон. Мучительный кашель, упавшая на грудь голова: гаснет страшный синий свет — и лишь теперь отпускает чудовищное наваждение. Архивариус. Хранитель памяти. Проклятый, ненавистный Помнящий. В груди — ядом — обжигающий огонь страха и унижения: уничтожить! Растоптать! Как посмел — он, ничтожество, жалкий смертный — осуждать?..
…Советник медленно, с трудом дышит, приходя в себя. Дрожат сцепленные (когда успел?) пальцы: даже самому себе он не готов признаться, что — на миг — испугался, испугался до холода в груди. Этот взгляд… Глаза — старше времени, ярче камней в короне…