— Разве это… хуже… того, что было? — а миг спустя почти беззвучно, измученно, словно ответом на дёрнувшуюся в груди раненую птицу, — прости… если сможешь. Позволил тебе… Не смог остановить… Из всех — именно тебе этот груз…
Ресницы обессиленно опускаются; но нет, ещё бьётся в ладонь алая волна, только раскалённая пустота внутри становится всё шире. Что это, почему, чьё это — неужели Ему так больно?!
— Ты… — глухой, исполненный муки и ненависти голос, — почему ты — ты! — позволил?!. Ты же можешь, ты же умеешь, будь ты проклят!
Грудь под ладонью поднимается из последних сил. Хриплое бульканье в горле — страшно слышать, и ещё страшнее — не услышать. Страдальчески искривлённые губы: насмешка — над собой? Над ним?
— Больше… не могу. Я… человек…
И вдруг — словно вспыхивают яростные серебряные звёзды. Советник — нет, Морхэллен, опять, заново, всегда Морхэллен — невольно отшатывается.
— Остановись… хотя бы сейчас… — молящие глаза смотрят в лицо того, кто был когда-то — Звёздным Льдом, кто не смог остаться — Курумо, и Саруманом давно быть перестал. Смотрят, не отрываясь, и тому кажется — он падает в них: ввысь, в небо, в никуда… Сорванный шепот — тише тающих снежинок:
— Остановись… не калечь… свою душу.
А стена — серая, в копоти, и кровь почти не заметна на грязном камне, и металл цепей тускл и тяжёл…
— Нечего больше… калечить, — глухо в пустоту. И миг спустя, с безжизненной тоской, — поздно… Тано.
— Никогда… не бывает… поздно.
Глухой металлический звон: искалеченная рука с трудом приподнимается, и Советник поспешно, сам не успев понять, что делает, хватает окровавленную ладонь. Прижимает к лицу — прижимается к ней — а в груди мечется умирающей птицей: нет, нет, нет…
Едва слышный шепот — шелестом опадающих льдинок:
— Ирни…
А под ладонью тихо, так тихо… И рвётся из горла глухой отчаянный вой. Рвётся — и умирает в груди. Нет слёз, нет ничего, нет даже боли…
И его самого тоже нет.
И кажется, не осталось больше воздуха — во всем мироздании не осталось. Нечем дышать. Скрюченные руки судорожно прижимают к себе почти невесомое тело. Запрокинутое к закопчённому потолку лицо — ледяная, безжизненная, застывшая маска. Только изломанный немым воплем рот — окровавленным провалом в пустоту.
…Советник медленно опускает голову — и стражник, так и не решившийся шевельнуться, чтобы вытереть меч, с ужасом отшатывается прочь, давясь беззвучным криком…
…и вдруг с отчётливой ясностью понимает, что никто из присутствующих до утра не доживёт.
Никто; потому что — нет тут больше живых, кроме него и онемевшего от страха палача…
Кольценосцы молча разглядывали бесчувственного человека.
— Нда… — задумчиво озвучил общую мысль Сайта.
Благоговения в голосе не было ни на медную монету.
Всё происходит слишком быстро: тонкий свист, глухой чавкающий хруст, короткий выдох-стон — Странник непроизвольно вскидывает руку к груди — туда, где расцветает, трепеща, смертоносный осиновый цветок с белым оперением — и медленно, ломко начинает заваливаться назад.
Сайта успевает первым: подхватывает, не даёт упасть; бьёт по рукам тяжесть неподвижного тела.
Эрион уже рядом, на коленях. Пальцы прижимаются к груди, мрачным алым огнём вспыхивает гранат в кольце; а во взгляде стынет безнадежное понимание: «бесполезно…»
…Он ещё жив. Разорванное широким наконечником сердце ещё бьётся: нет таких ран, которые бы отнимали жизнь мгновенно. Кровь невысокими бурунчиками выплёскивается из-под потемневшего древка, заливает алым руки Целителя. В переполненных болью глазах плещется отдающее полынной горечью недоумение: «за что?..»
А на стремительно бледнеющих губах, вместе с тёмной густой струйкой, едва слышный стон — словно ветер коснулся тростника:
— Не убивайте…
И — лишь равнодушное небо в гаснущих серых глазах.
…— Т-ты… можешь п-проклясть меня, порождение мрака! — попытки убийцы казаться уверенным выглядели жалко: прыгающие губы и плещущийся в глазах ужас говорили лучше всяких слов. Он отступил ещё на шаг — словно боялся, что умирающий чернокнижник сможет подняться и броситься на него. Вскинул голову, — я не б-боюсь тебя!
Странник закашлялся. Окровавленные губы искривила горькая, болезненная усмешка.
— Проклясть? — сдавленно прохрипел он, и в захлебывающемся голосе убийца с ужасом услышал — непонимание. Кровь, кровь сквозь пальцы, а на лице — не ненависть, не презрение… Боль, беспомощное непонимание и… юноша отшатнулся — сочувствие. Нет, нет, не может быть, он всё сделал правильно, это — порождение зла, нельзя было оставлять его в живых…
А Странник уже закрыл глаза, мучительно, с трудом набирая в свистящие лёгкие воздух. Закусил губу, напрягаясь всем телом. Показалось — уже всё, но минуту спустя веки умирающего снова дрогнули. Парень дёрнулся было — отвернуться, ведь говорила бабка — нельзя смотреть умирающему колдуну в глаза, зачарует, душу заберёт… Не успел, подавился немым воплем, налетев, как сердцем на клинок, на смертельно усталый взгляд светлых глаз. Застыл, хватая воздух ртом: нет, нет, отпусти, за что, отпусти…