Но — голос иной, да и не мог вернуться — Он. Бунтовщики, предатели, проклятые, прОклятые хранители памяти — памяти, жгущей стыдом и ненавистью… И гаснет, отпускает наваждение. И вздрагивает замерший в ожидании стражник от змеиного — «Я невнятно говорю, доблестный воин?» — голоса. Холод, холод, смертный холод в вежливом, текущем патокой обращении. Отшатнулся бы — да некуда, да и куда бежать стражу Гондора, верному слуге Государева Советника… А у него в груди — ледяное стеклянное крошево, и губы двигаются словно против воли:
— Позаботьтесь, чтобы он…
Отмщением — справедливым, праведным! — за пережитый миг страха и…
…
…гнева…
— …умирал тяжело.
Уже в дверях Советник слышит шелест вынимаемого из ножен клинка и — мигом позже — влажный, хлюпающий хруст. Короткий, оборванный — не вскрик даже — вздох.
…И — ударом под самое сердце — вдруг тихий, прерывающийся стон: словно ветер прошелестел в заснеженных кустах:
— Морхэллен…
И мир разлетается лопнувшим стеклом.
— Нет!
Стражника буквально сметает с дороги — распластавшись по стенам, он и палач с ужасом наблюдают, как всегда хладнокровный, брезгливо-равнодушный советник подхватывает обвисшего в цепях узника. Только лязгает металл: на месте удерживающего кольца — лишь оплавленный огрызок.
…А лицо белое, белое, прозрачное, как лепесток вишни; на приоткрытых губах — кровавое кружево. Откидывается на поддерживающих руках, обвисает безжизненно — подстреленная птица со сломанными крыльями. Левая ладонь — далеко в сторону, на полу (цепь — погребальным звоном; нет, нет, нет, не может быть…). Правая — на груди, поверх бьющего багрового ручья. Не пытается зажать рану — просто не осталось сил опустить, и слабо дрожат бессильные пальцы.
Советник неосознанно прижимает пульсирующую струю — прямо поверх холодной ладони: не видеть, скрыть, спрятать… Прижимает — и сам пугается своего порыва. Алый ручей — жалкие капли истекающей жизни. Но он — не целитель, никогда не считал нужным… А — теперь?
Или — нет, разве это может быт правдой? Признак, тень, случайная игра света и звука…
Длинные ресницы вздрагивают. Сухие, обморочные колодцы глаз — провалами в ничто — в упор, и обрывается сердце под этим наполненным болью и (нет, нет, не может быть!..) состраданием взглядом.
— Нет… — не слыша себя, в ужасе шепчет Советник, — нет, нет, это не можешь быть ты…
Окровавленные губы изгибаются в горькой улыбке: гаснущие звёзды под тенью густых ресниц, маки — алым на снегу.
— Как же я… виноват… перед тобой… — с мукой выдыхает узник, не отрывая взгляда от перекошенного ужасом лица, — всё… из-за меня. Что же ты делаешь с собой… Неужели снова… война?.. Месть?.. Зачем, тебе же… не это нужно…
Советник коротко вздыхает — звук кажется всхлипом, и в ужасе жмутся к стенам растерянные стражники. А Советник — не Морхэллен, его нет, нет его! — словно пробуждаясь ото сна, вдруг стискивает почти бесплотное тело в своих объятьях. Умирающий слабо вздрагивает, глухой стон разрывает тишину, как гром. А Советник уже наклоняется над ним, и бешенством пылают темные глаза.
— Молчи, — яростно шипит он в искажённое страданием лицом: сейчас он ненавидит его, ненавидит так, как никого в жизни. Как ненавидел только — одного — тогда, в ало-золотом тумане, в сияющем слепом свете Валинора: серебро и горькие звёзды на золотой наковальне. Жжёт, как же жжёт в груди, почему так больно?! А с пальцев уже течёт, впитываясь в измученное тело, горячая живая сила. И яростным, отчаянным приказом: живи!
…Проклинай, ненавидь, убей — только живи!
Но — поднимается из глубины тёмная мутная волна боли. И ожогом, гасящим волю ударом приходит осознание: не сможет. Не хватит — не сил, нет — тепла. Слишком много растрачено на месть и ненависть, слишком мало осталось в вымерзшем осколке души того, что могло бы согреть тающую в ладонях звезду. Да и было ли там что-нибудь — хоть когда-либо?
Ледяным клинком — в подреберье: ужас. Он — уходит? Он снова умирает — по его вине?
— Неет… — глухой, сквозь стиснутые зубы, стон — скулёж смертельно раненого зверя. — Не отпущу… Не уходи… — и вдруг, отчаянным воплем, раскалённой волной из самого сердца, — Тано!
Узник прерывисто вдыхает: кровавая пена на губах, измученная улыбка — почему он улыбается, почему так больно?!
— Не надо… — шорохом гаснущих лучей, звёздным звоном во тьме. — Не мучай… себя… мальчик мой, что же ты с собой сделал… Что же я — сделал с тобой…
А рана не спешит закрываться, и сила уходит в пол, в пустоту, в никуда — равнодушный алый поток. В глазах темнеет — но удаётся лишь не отпускать, задержать на самой Грани.
— Ты… — задыхаясь, выкрикивает он — сдавленный шепот камнем рушится в гробовую тишину застенка, — почему ты… здесь… Так… Почему?!
Слабая улыбка. И слова не нужны — достаточно чувствовать под пальцами это горячее мучительное биение.
— Почему — так?! Почему — ты?! — уже не сдерживаясь, кричит он; и на прозрачном лице отражается — Советник отшатывается — жалость?