И ветер ложился под копыта крылатого коня, и закат заливал небо за спиной кровью, а впереди была только тьма; тьма — и мучительно, как раненое сердце, бьющаяся Звезда. И он спешил в Тай-арн Орэ — уже зная, кого увидит. Чувствуя: встреча вновь будет краткой.
…Он сидел на обломке черного камня, низко опустив голову и безвольно сложив руки на коленях — вверх ладонями, словно принимая в горсть пылающий южный закат. Элвир замер, не смея подойти. Всматриваясь, узнавая — в больных жестах, в знакомом рисунке незнакомых черт — того, кого в этой жизни еще не видел иначе, кроме как глазами братьев.
…Пытаясь понять, кто он — сейчас? Он, пришедший сюда, в самое сердце проклятых земель… Нашедший, с безошибочной точностью, именно то место, где сидел уже когда-то… он? другой?
Он осторожно шагнул вперед. И человек медленно поднял голову. Взглянул в упор — тяжелым, смертельно усталым взглядом.
— Элвир, — бесцветно произнес он — то ли поздоровался, то ли спросил… И вновь Кольценосец не понял, кто перед ним: картограф из Умбара? Бродяга-арнорец — то ли лекарь, то ли сказитель, вечный одинокий странник? Эльфийский менестрель, пришедший к старому другу сквозь смерть и память?
…или?..
А человек уже отвел измученный взгляд. Вновь опустил голову, пряча глаза за длинными спутанными волосами.
Элвир медленно подошел. Гость, незваный и долгожданный, молчал, глядя на развернутые заходящему к солнцу ладони: изящную, с мозолями от кисти и стилуса, левую; изуродованную, бессильной клешнёй скрюченную правую.
…Вспомнил некстати, как в северном Арноре деревенские девушки гадают по рукам. Вспомнил — и вздрогнул от пробежавших по спине ледяных лапок. Линия жизни на правой, предрекающей будущее, ладони была разорвана застарелым шрамом: глубоким, корявым… Два неровных бугра, сливающихся в один грубый рубец, и неправильно сросшиеся сухожилия коробят мышцы, заставляют непроизвольно подрагивать пальцы. Да нет, ерунда какая!..
Элвир зябко запахнулся в плащ. Со вздохом опустился в черную пыль сбоку от камня. Прислонился спиной к прогретой черной поверхности. И — не выдержал, на миг прикрыл глаза, пережидая острый приступ застарелой, давно привычной боли.
«Брат мой, как же мне не хватает тебя… Как же мне не хватает вас обоих: тебя — и Учителя…»
Какое-то время сидели в молчании: картограф на камне, разглядывая что-то у своих ног; назгул прямо на земле, запрокинув голову к кровавящему небосвод южному солнцу.
Длинные тени успели сгуститься в почти настоящие сумерки, прежде чем человек наконец шевельнулся и медленно, словно просыпаясь, посмотрел на сидевшего рядом юношу.
— А я думал — может, просто сны? — разлепил он пересохшие губы.
Элвир непонимающе посмотрел на него. Картограф прикрыл глаза. Пояснил с неясной тоской:
— Замок… Музыка…
Умолк. Элвир тяжело сглотнул.
— Ты… что ты помнишь?
Молчание в ответ — долгое, тяжелое… сомневающееся.
— Не знаю… — наконец словно через силу откликнулся картограф. Отвернулся, вдруг заинтересовавшись узором на обломке жемчужно опалесцирующей стены. И когда продолжил, голос был медленным, тяжелым:
— Люди уходят из Арды навсегда. Я не могу этого помнить. И все-таки — помню: столпы света, прекрасные, как сам свет, мир, дивный и неизменный… Он был мёртвым, Элвир, мёртвый совершенный мир — откуда это, почему так страшно?
Элвир не ответил. Только — кольнуло в груди болью от беспомощных, горьких ноток в молодом надорванном голосе. А картограф продолжал — тихо, словно не с ним — с собой самим разговаривая, и тяжёл был его взгляд, видящий сейчас что-то далёкое, давно отгоревшее, отболевшее…
— Я помню, помню… Не могу помнить — разве могло это быть? Город: деревянный, медовый, не город — застывшая в дереве музыка, без стен, без защитных рвов… А они убивали, убивали всех — но ведь этого не могло быть на самом деле, ведь не могло?!
И таким глухим, беспомощным отчаянием был наполнен отчаянный голос, что кощунством казалось — молчать; и ещё большим кощунством — заговорить самому, прервать горькую эту, бессильную исповедь.
— Мне кажется, я проклят. Я помню свет, мёртвый и холодный: свет в ладонях, сжигающий всё, к чему прикоснётся. Помню огонь, и степь в огне, и нолдо в серебряных доспехах: я знаю, кто это, знаю, кем должен был быть сам — ведь это я, я убил его, а он не хотел слушать, он убил того мальчика — жестоко, так жестоко… Почему не молот, Элвир, откуда меч? Почему я помню это — так? Быть может, все-таки не память, быть может, это сон?
Он вдруг засмеялся — ломко, сдавленно, обнял зябко себя за плечи. Улыбнулся бескровными губами:
— Но ты пришёл. Всё-таки пришел, а значит, всё было… Я — был здесь уже. Давно… Был — я? Помню — лютня в руках, и больно, так больно играть, а молчать ещё больнее… Помню: девять башен, словно зубцы в короне, и одна, центральная, чернее, чем сама скорбь — не замок: музыка, застывшая в камне Песнь горя и любви… Пепел и прах, только пепел — а ведь была песня, и она гасла — гасла в огне, и башни — они падали… падали…
Он без сил опустил голову. Спросил глухо.
— Там, в центре… Она была там, да?