— Будем считать, что на сегодня урок закончен, — сухо сообщил он, прислоняя топор к колоде. — Если ты всё-таки решишь, что твоя никчёмная честь — выше блага твоей страны, мы вернёмся к этому разговору. Впрочем, говорить буду уже не я, а королевский палач. Советую тебе лучше обдумывать то, ради чего ты собирается открыть свой глупый рот, сын.
И резко, повелительно:
— Не развязывать, корзину не убирать! Вон отсюда все.
Уже от ворот он обернулся к Альдиру. Бросил холодно:
— Я пришлю к тебе Карвина… когда он закончит с учениями. Карты нужны мне послезавтра до заката.
И — исчез за хлопнувшей калиткой. Неохотно, с сочувствием оглядываясь на Альдира, потянулись к выходу служки, наверняка предчувствующие выволочку от начальства за неубранный двор…
Альдир без сил обвис на колоде. Выдохнул длинно, прерывисто. Сердце всё ещё колотилось прямо в горле, но слепой, удушающий страх медленно уходил, утекал вместе с капающей в корзину кровью. Вместо него пришёл — стыд. Альдир безнадёжно застонал, представив, каким ничтожеством он выглядел, вырываясь и пытаясь упросить о чём-то человека, не знавшего жалости никогда и ни к кому — даже к собственным детям. Зажмурился. Понял вдруг: не сможет, просто не сможет больше — ещё раз. Отец был прав: урок удался на славу. Он не посмеет ни словом больше возразить ни отцу, ни королю… Не посмеет, помня: второй раз чуда не случится. Второй раз топор опустится не на песок — на его шею. И, когда Карвин придёт, чтобы освободить его, он пойдёт в свой шатёр, и сядет за карты, и сделает всё без единой ошибки, ни мельчайшей чёртой, ни единой точкой не посмев хоть что-то изменить, чтобы хоть так дать шанс ханаттским дозорным. И, когда война закончится — неизбежной победой, как и должна, будет вместе со всеми кричать славу королю, помня, всегда помня о том, что случается в Гондоре со слишком смелыми…
…Он не знал, сколько пролежал, растянутый цепями, не способный даже пошевелиться, глядя в глаза мёртвой головы человека, который нашёл в себе мужество бороться. Солнце медленно ползло по небосводу, толстые жирные мухи неторопливо ползали по липкому дну корзины, по распахнутым глазам мертвеца, присаживались на всё ещё слегка кровоточащий порез на его шее, болезненно копошились в ране, и тогда он судорожно мотал головой, пытаясь согнать их; но взлетали они неохотно и недолго, и скоро вновь усаживались на облюбованное место.
Чудовищно хотелось пить. Солнце пекло голову, жгло жестоко стянутые за спиной руки. Он проваливался в муторный тяжёлый сон — но почти сразу выныривал, вскидывался с судорожным вздохом, не сразу понимая, где явь, где бред, солнце ли горит над головой или злой блик на высоко вскинутом топоре, чья голова слепо смотрит в небо из окровавленной корзины, чьё тело лежит, безвольно обвиснув, на низкой дубовой колоде… Перед глазами мелькал отец, заносящий смертоносное лезвие над его шеей, брат, с непроницаемым лицом стоящий в толпе…
Он вздрагивал и просыпался, и глаза, смотревшие на него из корзины, были — его глазами.
…Карвин уже распотрошил мешочки с запасами, отмерял привычно нужные порции сушёных цветов. Бросил всё одной горстью в закипающий котелок, придавил изгрызенной деревянной ложкой.
— Скорее бы уже война, — с какой-то незнакомой злостью выплюнул он, глядя на кипящую воду с таким видом, словно надеялся разглядеть в ней труп варящегося отца. — Подлость так говорить — но я почти надеюсь, что его убьют. Иначе, боюсь, рано или поздно он убьёт тебя.
Альдир невольно передёрнулся. Натянул выше плащ, закутался зябко. Промолчал. Карвин тем временем вытащил из небольшого сундука у стенки тёплую тунику, бросил на колени брату. Кивнул — надевай, мол. Вздохнул тяжело, с беспомощной нежностью глядя на бледного картографа, неловко, одной рукой пытающегося натянуть на себя великоватую для него тунику.
Отвернулся, внимательно следя за котелком. По шатру густыми волнами гулял терпкий душистый запах, прояснял головы, но легче на душе, вопреки обыкновению, никому не становилось. Слишком тяжёл был шок, чтобы обычный королевский лист с успокаивающими травками смог отвести эту душную тяжёлую муть от сердец.
— Не доводил бы ты его, братишка, — тревожно попросил Карвин вдруг, не глядя на Альдира. — Мне не по себе сегодня стало, когда я увидел тебя… там.
Картограф вновь промолчал. И Карвин, оглянувшись с досадой на брата, повторил вновь, настойчиво и твёрдо:
— Альдир, ты меня слышишь? Прекрати свои выходки, хотя бы на время. Отец не в себе, и ты это видишь не хуже меня. Если ему обязательно нужно кого-то порешить в порыве гнева — пусть это будешь не ты, прошу.
Не дожидаясь ответа, ловко ухватил рукавом котелок, перетащил на стол. Плеснул, не обращая внимания на льющийся мимо отвар, немного в кружку, а сам котелок сунул обратно в очаг.
— Что изменится, если я даже стану делать всё, что он говорит? — с трудом подавляя нервную дрожь, прошептал нехотя Альдир. — Что бы я ни делал, он никогда не будет доволен, сам знаешь.
— Просто — перестань дерзить ему. Хотя бы сейчас, пока идёт эта клятая война.