— Посмотри на него, посмотри очень внимательно, — тихо, словно для него одного, проговорил он. — Ты так привык прятаться за моего внебрачного сына, скрываться от проблем за его спиной… Ты даже сейчас ещё дёргаешься, пытаешься уйти от расплаты за собственные слова. Он, — лёгкий пинок по борту корзины, — был дерзким смутьяном, за что и поплатился. Но он, по крайней мере, знал, что за любой выбор надо платить. И не опозорил себя ни криками, ни мольбами. Мне жаль, что у моего сына нет мужества даже на это. А ещё больше жаль, что я не смог тебя научить самому главному: даже в чести всегда есть черта, за которой стоит остановиться. Ты попытался предать не меня, не короля: свою родину. Чего стоит твоя жалкая честь по сравнению с этим?
Он повысил голос, вновь ухватил Альдира за волосы, заставляя оторвать взгляд от стеклянных глаз мёртвой головы, заставляя посмотреть — на того, кого Альдир больше не мог, не хотел называть отцом.
— Я тебе скажу, чего она стоит, — тихо, жёстко произнёс князь, глядя сыну прямо в глаза. — Вот этого. Не более того.
Он вновь пнул корзину. Отпустил его волосы и, шагнув в сторону, поднял прислоненный к колоде топор.
— Господин!
Карвин нетерпеливо обернулся, встряхивая мокрыми волосами. Усталые, вяло переругивающиеся воины облегчённо расходились с утоптанного до каменной твёрдости ристалища. Сам он чувствовал не то чтобы утомление — приятную удовлетворённую усталость. Гонять, гонять и ещё раз гонять, пока не перестанут валиться мертвецки после каких-то двух часов тренировки…
Он встряхнулся, вспомнив, что его всё ещё ждут.
— Слушаю, — ровно бросил он неловко переминающемуся слуге, из отцовских, новых, похоже…
— Господин, князь велел вам прийти к резиденции его величества…
Брови воина тревожно взлетели.
— Что-то случилось?
— Я… — слуга явно что-то знал, и боялся этого чего-то куда сильнее, чем возможного гнева княжьего бастарда. — М-мне не велено…
Голос его дрожал всё сильнее, и Карвин почувствовал, как вползает в душу очень нехорошее предчувствие.
— Проклятье… Куда именно прийти?
— Я п-проведу, господин… — облегчённо вздохнул слуга и поспешно развернулся к выходу.
— Брат там? — бросил Карвин в спину слуге, поспешно набрасывая на мокрые плечи котту. И, взглянув, как полыхнуло паникой лицо слуги, мгновенно побелел, вдруг осознав, что — и почему — могло случится. Нет, он не мог, он бы не сделал такую дурость…
Он грубо сгрёб слугу за плечо, чувствуя, как срывается на яростный рык голос:
— Чего стоишь? Веди, бегом, живо!
…Альдиру казалось, что это — сон. Тот давний, проклятый, забытый накрепко и надёжно, не допускаемый даже в самые отдалённые мысли… Сон — и он проснётся. Сейчас. Ещё мгновение, всего одно мгновение спустя…
Отец равнодушно взвесил на руке палаческий топор — блеснуло остро солнце за стальном клюве. Остановился в шаге от него, поустойчивее расставляя ноги.
Не сон.
Это. Не. Сон.
Альдир до крови закусил губу, зажмурился, стараясь не смотреть, не задумываться, не представлять, как сейчас, всего через несколько мгновений… Раскалённый воздух жёг горло, застревал в груди, не давая толком вздохнуть… Связанные руки, плотно растянутые цепями, против воли напряглись, он вцепился ногтями здоровой руки в искалеченную ладонь, чувствуя, что ещё немного — и просто потеряет сознание, умрёт, задохнувшись этим невыносимо горячим воздухом… Раньше, чем упадёт на шею топор. Он почти хотел этого — что угодно, только не так, только пусть не будет этого ужаса, этого бредового сна…
— У тебя не было выбора — «твоя смерть или смерть Харада». — прозвучал над головой жёсткий голос отца. — У тебя был выбор — «твоя жизнь и победа Гондора»… или «твоя смерть — и всё равно победа Гондора». Я знал, что мой сын трус, но не знал, что он — глупец. Картографа мы найдём. Без труда — тем более что ошибку с тобой я учту, и никаких угроз не будет. Есть и другие способы обеспечить молчание человека.
Альдир почувствовал, как холодное железо коснулось его шеи, примеряясь, и стиснул зубы — до боли, до горячего солёного ощущения на языке…
Его трясло так, что казалось — натянутые цепи сейчас до костей разрежут руки. Страшнее всего было — не дёргаться, не вырываться бессмысленно, не пытаться уйти от безжалостного этого лезвия…
— Всё ещё считаешь, что был прав? — тихо, устало прошелестел сверху голос отца. Лезвие плотно прижалось к коже. Скользнуло вдоль шеи, надрезая кожу — хлестнуло острой, жгучей болью, пока ещё совсем несильной, и Альдир против воли вскрикнул, забился в путах, чувствуя, как мутится от ужаса в голове. Распахнул глаза, словно со стороны глядя, как расползаются по успевшей свернуться крови частые алые капли. Ярко блеснуло солнце на загнутом клювастом острие.
Князь подержал топор возле его шеи ещё минуту, давая сыну в полной мере ощутить близость распахнувшейся под ногами пустоты. И лишь затем отвёл его в сторону.