Минутной ночной слабости — «а почему бы и не?..» — не видел никто, кроме печально прислушивающейся к тишине внутри шатра южной ночи. Но нет — не поддался, не воспользовался спасительным средством. Пустая бутылка лежала в углу, недвусмысленно намекая на происхождение острого хмельного запаха, идущего от ещё немного влажной на груди туники картографа. И лишь ночь знала, что смешанный с сонным зельем эль весь, до капли, ушёл в привычную и не к такому землю; весь, за исключением тех капель, что пролились на чёрную измятую тунику, скрадывая резким своим запахом и слишком трезвые глаза, и неверные движения дрожащих рук.
…Он даже не оглянулся, когда рядом с шатром раздались встревоженные голоса. Только напряглись расслабленно лежащие на столе руки, да бледное лицо стало совершенно прозрачным.
Молча перегнувшись через стол, он неверным, замедленным движением взял здоровой рукой щипцы. Зашипел на фитиле умирающий огонь. А картограф всё так же за неторопливо, со страшным неживым спокойствием поднялся, поворачиваясь лицом ко входу.
— Альдир, что у тебя проис… — князь осёкся, взбешенным взглядом оглядывая пустой шатёр. Медленно повернулся к бледному, неестественно спокойному сыну.
— Итак… — тихо, очень тихо и очень ровно, проговорил он — словно змея в траве скользнула. — Итак, ума тебе всё-таки не хватило…
Картограф промолчал. Князь окинул взглядом почти не смятую постель; задержался глазами на валяющейся у стенки пустой бутылке; брезгливо дёрнул ноздрями.
— Ты пьян?
— Нет, — устало откликнулся Альдир, глядя куда-то мимо плеча князя.
— Да? — князь, в два шага преодолев разделяющее их расстояние, рывком сгреб его за грудки, втянул носом воздух. — А пахнет от тебя розами?
— С каких пор несколько глотков эля ты называешь пьянством, отец?
Князь в ответ брезгливо оттолкнул его от себя. Помолчал, с медленно нарастающим бешенством изучая сына. Усмехнулся, встретив непривычно твёрдый, упрямый взгляд. Потом с раздражением кивнул головой в сторону выхода.
— Что с ним?
— Откуда мне знать, отец? — глядя князю прямо в глаза, огрызнулся Альдир. — Должно быть, пьян.
— Пьян? — взбешённо взревел князь. — Не морочь мне голову! Он трезв, как стёклышко, от него даже не пахнет! А вот ты — ты, ничтожество, мне ответишь сейчас, что сделал с моим верным воином…
Альдир, вновь приподнятый над полом за грудки, только слабо трепыхнулся в его руках, почти придушенный заломленным воротом.
— Неужели ты веришь, что я мог что-то?.. — прохрипел он, хватая воздух ртом.
— Ты? — презрительно фыркнул тот. — Ты — не мог. Тогда кто? Мой дерзкий бастард всю ночь был при мне — единственное, что меня радует во всём этом! По крайней мере, мне не придётся снимать голову сразу обоим недоумкам! Кто тебе помогал?
Альдир вздрогнул.
— Я ничего с ним не делал, — упрямо повторил он. — И мне никто не помогал.
Князь помолчал. Потом, вдруг дойдя до какой-то мысли, махнул рукой, подзывая неуютно переминающегося поодаль воина.
— Обыскать.
Картограф не сопротивлялся. Казалось, он окончательно потерял интерес к происходящему. Тяжело закрыв глаза, он опустил руки, и лицо стало его совершенно безучастным. Он не возражал и не пытался сопротивляться, когда воин князя, виновато косясь на него, осторожно ощупал его, обшаривая немногочисленные карманы на поясе.
— Что это? — князь резко выхватил из рук стражника то, что он держал, вытащив из одного из карманов, в руках — держал осторожно, опасливо, двумя пальцами.
— Что. Это?! — с бешенством прошипел князь, тыкая странную связку верёвочных узелков прямо в лицо нехотя открывшему глаза сыну.
Тот промолчал.
Князь побагровел ещё сильнее.
— Вон все, — голосом, в котором плавился лёд, приказал он. Оглядываться, чтобы проверить, выполнили ли его повеление, не стал: стоял, впившись взбешенным взглядом в неестественно спокойное, белое, как мел, лицо сына. И была на лице уже даже не ярость — холодное, спокойное, полное презрения выражение. Редко кто видел такое на лице князя; те, кто видели, рассказать о нём уже не могли.
Альдир встретил взгляд отца, не отведя взгляда. Вздрогнул, осознав, должно быть, это обрекающее «редко кто видел…». И это была единственная эмоция. Глубоко в серых глазах всё ещё плескался страх — глухой, смертный страх и безнадёжная тоска; на лице же больше не отражалось ничего.
Медленно, устало он опустил голову. Уставился в земляной пол, словно видя там что-то, стократ более интересное, чем всё, что могло сейчас происходить в шатре.
— Хорошо, — после долгого молчания спросил сухо проговорил князь. — Где она?
— Должно быть, уже у отца своего мужа, — почти беззвучно откликнулся Альдир, не поднимая глаз.
Князь в бешенстве ухватил его за подбородок, рванул вверх.
— Ты понимаешь, что сделал? — с ненавистью прошипел он в лицо сыну. Тот прикусил губу: впившиеся в кожу пальцы причиняли нешуточную боль.
— Да, вполне, — очень спокойно ответил он, не отводя взгляда. Князь в бешенстве отшвырнул его от себя. Полюбовался, как Альдир медленно, неловко поднимается с пола; как едва заметно дрожащей рукой вытирает с губ кровь. Посоветовал с ледяным бешенством: