— Казнь преступника, мой король.
— Ах, да, этот юный картограф, за которого ты, дорогой кузен, так уверенно поручился несколько дней назад…
Лицо князя исказилось, словно в судороге.
— Государь, это мой позор и моя ошибка, и я прошу простить за то, что отнял твоё время просьбами за своего недостойного… за недостойного мальчишку, которого имел глупость считать своим сыном.
Глухо ахнула толпа.
— Ах, даже так… — протянул король. Перевёл взгляд на безучастного картографа, с тоскливым равнодушием разглядывающего плотное плетение корзины прямо под своим лицом. — Ты хочешь сказать, он всё-таки предал нас?
— Не нас, мой государь, — поправил его князь, и скулы его окаменели. — Меня. Он нарушил моё повеление, он разрушил то, чего я добивался много лет, он выставил меня и весь мой род на посмешище. Этого более чем достаточно, чтобы вынести приговор, даже без эдикта короля Картиана. Я довольно терпел дерзости этого никчёмного существа. Сегодня я намерен потребовать расплаты за все те годы, что он осквернял славное имя князей Итилиенских.
И увидели зрители — вздрогнул картограф, закусил ещё крепче губу. Закрыл глаза, пряча от чужих взглядов — боль? Страх? Глухую, затаённую обиду? И страшным было это лицо — застывшее, неестественное спокойное, мраморно белое лицо — пугающее отражение, кривое зеркало маски слепой ярости, что легла, скрыв обычную невозмутимость, на лицо старого князя.
А король уже согласно склонил голову, признавая правоту своего верного слуги.
— Это твоё право, кузен. Если его поступок действительно таков, как ты говоришь, я подтверждаю приговор.
Перевёл взгляд на приговорённого.
— Есть ли тебе что сказать в своё оправдание, юноша?
Миг молчания. Долгий, тягостный — один, второй, третий… Переглянулись удивлённо зрители, вскинул недоумённо густую бровь король, немым бешенством плеснуло на побагровевшее лицо князя Итилиенского…
…Медленно, словно преодолевая тяжесть непомерного груза, Альдир покачал головой. В глазах его стыла — тоска. Горький тяжёлый пепел, и случайно поймавшие этот взгляд вздрагивали, отворачивались, сглатывали тяжело, с недоумением пытаясь стряхнуть с себя тягостное болезненное оцепенение.
Шагнул вперёд, повинуясь спокойному голосу распорядителя, перехватил удобнее топор палач. Замерла толпа, подавшись вперёд в одном слитном порыве жадного любопытства. И ждали, ждали многие: не выдержит, закричит, взмолится о пощаде… судорожных бездумных попыток вырваться, вывернуться из-под падающей на шею смерти ждали. Многие ждали.
Не дождались. Лишь напряглись мучительно связанные тонкие руки, закаменели плечи…
…А он смотрел — смотрел жадно, отчаянно, словно ища кого-то среди чужих лиц: равнодушных, испуганных, любопытных, злорадных… Искал — и не находил.
И не было среди зрителей никого, кто мог разобрать: разочарование ли написано на белом, измученном лице? Облегчение?
…Не мог — а миг спустя это стало уже не нужно.
— Остановитесь! — молодой звонкий голос расколол тишину, и обернулись все, разом. А Карвин, расталкивая толпу, в несколько прыжков преодолел расстояние, отделяющее его от плахи — и отшатнулся палач, увидев что-то в яростных серых глазах. Отступил назад, опуская с готовностью топор, выдыхая с явным облегчением…
— С какой это поры в Гондоре несправедливо казнят по чьей-то прихоти?! — разнёсся по двору дрожащий от ярости голос.
— Придержи язык! — с холодным бешенством оборвал его князь, делая шаг вперёд. — Пока я не отправил тебя туда же, куда и твоего бесполезного брата!
— Бесполезного?..
Карвин рывком оглянулся. Злая опасная усмешка искривила обычно весёлое лицо. Потом губы дёрнулись в гримасе брезгливости; передёрнув плечами, он шагнул к плахе. Протянув руку, ободряюще стиснул плечо потрясённо глядящего на него Альдира. Улыбнулся — уже совсем иначе, мягко и успокаивающе. И поднял голову, бестрепетно встречая прищуренный, недобрый взгляд короля.
Сказал спокойно — лишь едва заметно подрагивал не то от волнения, не то от сдерживаемого с огромным трудом гнева, голос:
— Мой король, я прошу справедливости — у тебя, поскольку Князь Итилиена о ней, я вижу, забыл. Мой отец, должно быть, не рассказал тебе подробностей того, что назвал «предательством» — иначе, я уверен, твой приговор был бы совсем иным!
Толпа глухо ахнула — и рухнула тишина. Мёртвая, потрясённая… В первом ряду наливался кровью взбешённый, потерявший от ярости дар речи князь.
Неторопливо, жестом хищного кота, наблюдающего за обнаглевшей пичугой, король склонил голову. Улыбнулся холодно, поощрительно.
— Ты смел и дерзок, юноша. Что ж, продолжай, мне интересно послушать.
— Нет, ты не будешь говорить! — взорвался наконец князь. В несколько шагов достигнув сына, он сгрёб его за плечо и в бешенстве развернул к себе. — Я ещё узнаю, кто растрепал тебе то, что тебя не касалось, Карвин! А сейчас — засунь свой поганый язык туда, откуда тебе хватило глупости его вытащить, и ступай к зрителям, раз уж ты не захотел оценить моего милосердия!