— Поделись своими соображениями со мной, сын. Возможно, у тебя есть, что мне сказать, чтобы я всё-таки не отправлял тебя на плаху?
Картограф криво, горько усмехнулся дрожащими губами. Покачал головой.
— Она была беременна, отец.
— Я знаю. И что?
Альдир потрясённо вскинул на отца глаза. Несколько мгновений, не веря, смотрел на него — смотрел, словно пытаясь разглядеть что-то за маской ледяной ярости, словно надеясь увидеть — того, кого любил когда-то, кто никогда не посмел бы убить безоружного, раненого, женщину…
…Смотрел — и что-то медленно, мучительно умирало в его глазах.
Тяжело отвёл он взгляд, и лицо стало совершенно равнодушным, бесстрастным. Опустил голову, разглядывая пробивающийся сквозь утоптанную землю зелёный росток.
— Это всё, что ты хотел мне сказать, сын? — с иронией поторопил его князь.
Слабо шевельнулись бескровные губы:
— Да…
И больше — ничего. Даже головы не поднял, и лицо — спокойное, смертельно усталое, ничего не выражающее лицо. Было ли что-то — за ним? Было ли — или свеча, яростно пылавшая внутри без малого два десятка лет, наконец погасла, погасла в одночасье, задутая не ужасами войны — предательством того, кого не умел, не успел, не смог научиться ненавидеть?..
Князь долго молчал. Смотрел на сына, с безразличным видом рассматривающим что-то у своих ног. Ждал — извинений? Оправданий? Просьб о пощаде?
…не дождался.
— Что ж… — сквозь зубы процедил он наконец, — я не ожидал от тебя такой глупости… Ожидал — но не такой. Хорошо же. Я выполню твою просьбу.
— Какую? — без малейшего проблеска интереса, словно речь шла о погоде, выдохнул Альдир.
Князь криво, зло усмехнулся.
— Которую ты озвучиваешь год из года, словно частота повторений может изменить что-то в крови моего бастарда. Я признаю Карвина в качестве законного наследника. Ты понимаешь, что это означает?
…Всё-таки это было не безразличие, нет. Вздрогнули плечи, сжались плотно враз побелевшие губы. Глаз не поднял, так и смотрел в землю; только вздохнул длинно, рвано.
— Да… — и — опять спокоен, равнодушен голос: шелест мёрзлой позёмки, кружение мёртвых осенних листьев.
— Это всё, что ты готов мне сказать? — гневно вскинулся князь.
Секундное молчание. Потом:
— Да.
Князь медленно, с явным трудом сдерживая ярость, выдохнул.
— Ну что же… — процедил он. — Да будет так.
Резко отвернувшись, он прошёл к стоящему в углу сундуку, рывком откинул окованную медью крышку. Полминуты поисков — и в лицо картографу полетела тонкая рубаха из белёного льна: одежда воинского посвящения, одежда последнего пути приговорённого… единственная вещь, которую не имел права забыть гондорский дворянин, отправляясь — в поход ли, на службу…
Князь постоял ещё минуту, невидяще уставившись в перерытый сундук. Обернулся через плечо, бешено взглянул на сына, безо всякого выражения смотрящего теперь уже на охапку белой ткани у своих ног.
— Чего ты ждёшь? — холодно осведомился он. — Надевай. Или ты всё-таки намерен постараться найти себе оправдание?
— Нет, — через силу шевельнулись белые губы картографа.
Медленно, словно скованный льдом, он поднял руки. Стянул через голову чёрную котту. Подержал минуту, словно не зная, что с ней делать. Разжал пальцы и долго, безучастно следил взглядом за тем, как сминается бесформенным комом мягкая ткань. Потом так же медленно, через силу, нагнулся за рубахой.
…всё-таки — не было это равнодушием, нет. На миг — всего один, краткий миг в глазах мелькнул — ужас. Вздохнул судорожно, впился пальцами в белую ткань. Закрыл глаза, пытаясь успокоить вдруг сбившееся на частые всхлипы дыхание.
Князь не торопил его. Ждал молча, и во взгляде не было ни сочувствия, ни жалости — только горькое, брезгливое презрение.
— Иди, — холодно приказал он, дождавшись, когда картограф натянет свободную рубаху. Полюбовался, как тот дрожащими руками поправляет свободный, необычно широкий ворот, ёжится, явно непривычный к ощущению свободно гуляющего по горлу и груди воздуха. Картограф, казалось, услышал его не сразу. Беспомощно оглянулся — на задёрнутый полог шатра? На отсутствующего брата, который больше не в силах был спасти его от гнева отца? Медленно опустил руки и, неловким, деревянным жестом развернувшись, вышел наружу.
На них оглядывались. Замирали, вытаращив изумлённо глаза. Роняли набранный хворост, забыв, чем только что занимались. Никто не осмелился задать вопроса; но полное холодным бешенством лицо князя и деревянный, слегка запинающийся шаг бледного до синевы Альдира говорили сами за себя.
Возле закрытой по раннему времени калитки в тюремный дворик князь остановился. Толкнул дверь, не запираемую никогда — действительно, зачем? — и всё так же холодно посторонился, пропуская уже-не-сына вперёд.
…Покосился со злым насмешливым любопытством: помнил, наверняка помнил, что было с его, тогда ещё наследником, в первый раз, и ждал — наверняка ждал, что споткнётся тот, не выдержит, не сумеет сохранить незнакомого этого, невесть откуда взявшегося хладнокровия.