— Не прощай, — равнодушно согласился Карвин. — К балрогам вашу войну, и Ханатту вашу с Гондором туда же. Вся эта ваша крысиная грызня не стоила и капли его крови. Но теперь-то что, войны не будет, вот и хорошо, он рад был бы…
Замолчал. На запылённом лице не было уже даже горя — только тяжёлая, свинцовая усталость, серый пепел яростной лавы, что ещё днём сжигала дотла, но так и не нашла выхода ни в бою, ни в смерти. Молчал Кольценосец, молчала ночь, прислушивалась горько, страдальчески, и рыдала — едва слышно, на грани восприятия — простая тростниковая свирель…
Ночь — молчала.
Двое, объединённые общей болью — не могли. И понимали это — тоже оба.
— А я даже напиться не могу, — с глухой звериной тоской вдруг усмехнулся Карвин. — Не берёт. Да какая разница, впрочем… Я и спать не могу. Стоит закрыть глаза — вижу его… там.
Элвир с болью отвёл глаза.
— Не надо напиваться, — тихо попросил он. — Это не поможет… я знаю.
— Пробовал?
Назгул молча кивнул. Глаза казались бездонными омутами, и боли в них было — до краешка, вровень. Боли — и мучительного, острого сочувствия.
— И я пробовал, — устало согласился после неловкой паузы гондорец. — Дерьмо это всё. А может, ну их к балрогам, а? У Турина вон нашёлся чудесный выход. Мерзость, конечно, но мне уже как-то всё равно. Так, где бы тут меч вкопать-то? Стекло, а не камень! Плавили вы его тут, что ли? Да ладно, по-моему, закапывать рукоять — это уже пошлость. Можно и просто упереть, так даже лучше… Может, решат, что я споткнулся, х-ха!
Он хрипло, лающе рассмеялся, потянулся за валяющимся на земле клинком; и лишь сейчас стало понятно, что он все-таки пьян. Пьян в колоду, в хлам, в дрова. Лишь голос всё ещё оставался трезвым, чётким — разве что чуть более глуховатым и растянутым, чем в начале разговора.
Элвир поспешно перехватил его руку. На белом, в мел, лице жили, казалось, одни глаза — распахнутые сухие колодцы немой муки. Отпихнул ногой меч подальше. Судорожно, словно ища опоры, вцепился в обвивающего рукоять собственного клинка крылатого змея.
— Тоже вариант, — с кривой улыбкой согласился Карвин. — Даже лучше. Не стесняйся. А хочешь — я в тебя тоже потыкаю, чтобы всё честно? Кстати, тебя убить-то можно?
— Можно, — открыл наконец рот Кольценосец, ответил — сдавлено, хрипло, с будничной простотой открывая одну из многовековых тайн. И, продолжая удерживать Карвина за руку, отпихнул меч уже в полную недосягаемость. Отпустил наконец равнодушную ко всему безвольную кисть; только для того, чтобы мягко нажать на плечи, понуждая собеседника сесть обратно на камень. Уточнил хмуро, — но ты в таком состоянии точно не сумеешь.
— Ха! — гондорец, похоже, всё-таки сумел наконец добиться желанного состояния, которое метко назвал «надраться». Голос стремительно терял разборчивость, тело слушалось уже с явной неохотой. Он потянулся было снова за клинком. Промахнулся. Откинулся назад, раскидывая руки по каменному обломку. Уставился куда-то вверх. — А действительно, может, и впрямь? Давай, вспомни, что ли, как мы вас на Кормалленском поле…
Элвир тяжело вздохнул. Покачал головой, улыбнулся невесело, понимающе. Человек покосился на него с любопытством и лёгкой, подстёгнутой алкоголем досадой:
— А как у вас было насчёт эээ… пережитков человеческих привязанностей?
— Не надо!
Белеть дальше было уже некуда; у назгула как-то получилось. Выдох получился больше похожим на вскрик умирающего ветра. В голосе на миг метнулась такая боль, что даже стремительно пьянеющий Карвин встрепенулся, приподнялся тревожно на локте.
— Эй?..
Элвир мотнул головой. Алая струйка на тонких губах казалась в лунном свете — чёрной. Втянул воздух сквозь стиснутые зубы — прерывисто, спазматически, с трудом сдерживая ознобную дрожь:
— Он был моим соратником. Моим братом. Ты хотел спросить, что у нас насчёт дружбы? Я не знаю, у вас слишком для многого нет правильных слов. Я умер вместе с ним тогда, в Пеленноре — и продолжаю умирать каждый час, пока он остаётся здесь, между жизнью и смертью. Каждый из нас умирает. Его больше нет — потому что двадцатилетняя девочка, на которую он не сумел поднять руку, не прислушалась к голосу милосердия, хотя только о нём вы, воины запада, и говорите. Потому что он остановил свой удар, а она — нет.
Он прерывисто вздохнул и замолчал. Задохнулся, как кровью, собственными словами. Зажмурился. Тонкие пальцы обморочно потянули тесный ворот, вцепились, словно пытаясь разорвать невидимую удавку.
— Ты действительно хочешь ещё раз втоптать его имя в грязь — просто ради желания убежать от боли? — выдохнул уже без голоса. Не было, не могло быть голоса — у того горя, что три тысячелетия немо кричало в пустоту, не было слов у муки, которая обжигала, не унимаясь ни на миг, обугленные хрупкие связи между душами.
…не было — и не будет.
…Карвин медленно сел. Растерянно провёл ладонью по собственным волосам, взлохматил затылок.
— Прости… — беспомощно проговорил он наконец, глядя на собственные пустые ладони.
Элвир промолчал.
Сглотнул тяжело. Медленно, словно действительно преодолевая боль, вздохнул.