— Тебе не понять… Я был старшим. Не лучшим, просто — старшим. Думал — и умру раньше, он ведь не был воином, не должен был даже оказаться при армии…
Он устало закрыл глаза. Элвир не ответил, и ночь слушала тоскливую эту тишину, и в призрачные звуки несуществующей лютни вплетались тихие стоны свирели, словно — плакал кто-то в пустоте, плакал за тех двоих, что плакать больше — не умели. Прошли бесконечные — мгновения? Часы? Сдвинулись звёзды на опрокинутой чаше небес, померк серебряный свет, и лишь тогда один из них заговорил вновь:
— Никогда не прощу себе…
И — не поняла ночь, кто из двоих произнёс это.
А Карвин уже говорил вновь — медленно, через силу, словно продираясь, каждым невыносимо-тяжёлым словом, сквозь густую липкую трясину.
— Я всегда защищал его, сколько себя помню… — запнулся, словно задохнувшись воздухом. Провёл ладонью по лицу. Начал снова — медленно, тяжело:
— Нет, не всегда… Странно так вышло. В первый момент, когда только увидел его… Смотрел — и не мог понять: чем он лучше меня? Почему у него есть всё, а я лишён даже того, на что имеет право любой человек? Почему у него есть отец, есть титул, принадлежащий ему по праву, есть имя, которое он носит с гордостью? Только потому, что мою мать князь просто любил, а на его — женился? Как же я ненавидел его тогда… Ни словом, ни делом не показал — кто он и кто я! Но… Мне казалось — это он, только он виноват в том, что я — бастард и всегда останусь для отца всего лишь «сыном случайной любовницы». Презирал его — за тихий голос, за неумение возражать отцу, за то, что вечно прятался в библиотеке, вместо того чтобы тренироваться на ристалище. Не понимал, как можно всеми силами стараться даже не прикасаться к тому, что мне самому пришлось завоёвывать кровью. Трусом считал…
Он тяжело вздохнул. Поднял воспалённые глаза, слепо вглядываясь в светлеющий горизонт.
— А потом мы нарвались на свору собак. Их тогда много было, сразу после войны: сбивались в огромные стаи, рвали порой даже вооружённых рыцарей. С нами был воин отца; я видел потом, что от него осталось. Нам он приказал бежать к деревьям — мы и побежали. Альдир первым, и меня за руку тащил, а я всё пытался оглянуться… Помню, бежал и думал: «какой же ты князь, если даже от каких-то собак…» Наверное, потому и не успел залезть. Когда сдёрнули за ногу, успел проколоть пару глоток — а дальше сшибли с ног, нож улетел куда-то…
Карвин помолчал. И закончил глухо, резко:
— А потом он спрыгнул с дерева, с этим своим убогим кинжалом, который я и за оружие-то не считал… И стоял надо мной, пока не прискакал князь с воинами. Мы считали потом. Десять вонючих трупов. Троих я заколол, помню. Может, и больше, кто теперь разберёт. А Альдир был в крови весь, не поймёшь — где его, где собачья… И глаза… страшные глаза. Словно не он — его убивали. Десяток раз, снова и снова.
Элвир зябко передёрнулся. Не произнёс не звука: не нужен был сейчас Карвину собеседник. Только — слушатель.
А тот покосился на назгула. Улыбнулся криво, горько.
— В ту ночь я впервые услышал, как он кричит. Слуги тоже слышали, но никто не пришёл — князь запретил, характер в нём воспитывал, х-ха! А он плакал мне в грудь и повторял только, как было больно… А я укачивал его на руках и пытался понять, как мог его ненавидеть, как — и за что… Я потом уже понял, что он не про собачьи укусы говорил. Что ему собаки, он руку себе разрезал — сам, до костей. Я бы не смог. А эти клятые сны — они его убивали, пили из него силы. Потом уже, когда гостили у тётушки, одна местная старуха подсказала мне пару травок… Они помогали. Немного. Но всё равно — я видел, насколько ему плохо было каждый раз, когда приходили эти… видения.
А потом как-то так и пошло. Он был сильнее, всегда сильнее меня. Лучше во всём. Но — не в том, что касалось умения себя защитить. Он был — хрустальным светочем, волшебным фиалом Галадриэли. Толкнуть, бросить на камни — много ли надо? А я стал ему щитом. Ты чего? Холодно? Тоже мне, «Чёрный призрак»… Нет, я не один такой, конечно, был. Других тоже было немало, видели же, видели многие. А уродов, которым чужой свет — что иголка в глазу, всё равно было больше.
Он редко дрался; за себя — никогда. А я… ну что ты так на меня смотришь? Ну да, я дрался за него — тогда, ещё в первый год, один раз даже всерьёз. И потом, после того, как он… руку себе. Князь, конечно, всё представил как несчастный случай. Но дети проницательнее взрослых, наверное. Или просто — честнее. Их родители боялись отца, но всё-таки уважали. Эти — просто боялись. Вот и мстили, кому могли: по-своему, когда знали, что им ничего не будет, что никто не поймёт, кто кинул камень. Отец даже не пытался вмешаться — это тоже называлось «воспитывать характер». А он просто молчал, даже не думал защищаться. Сказал мне однажды: «Зачем, они же правы, я и впрямь трус…» Поэтому за него дрался я. Это взрослые не могли найти виновников, а я находил, и учил каждого, что такое трусость и что такое мужество. И они, конечно, тоже…
Он усмехнулся вдруг криво: